Однако женские крики приближались. К ним добавилось странное глухое уханье и топот, и вскоре на небольшой клочок дороги перед починком выбежали две старые женщины – простоволосые, босые, растрепанные. Поддерживая юбки руками, семеня белыми толстыми ногами, переваливаясь с боку на бок и в спешке ударяя друг дружку острыми локтями, бабы бежали прямо на Оболонского и голосили, не переставая. За ними, крутясь волчком, вприпрыжку, то задом, то боком скакал Алексей Порозов, сжимая в руках нож и обломок толстой жерди и отбиваясь от преследования. Бабы с разбегу врезались в невидимую границу, она отбросила их как резиновый мячик назад.
– Чародей, ты можешь что-нибудь сделать? – мельком глянув на Оболонского, закричал Порозов, отмахиваясь от здоровенного детины, с воем тычущего в него вилами, – Они все взбесились!
У преследовавшего Алексея мужика были ошалело вытаращенные глаза, покрасневшие или даже налитые кровью, борода залита слюной, которая сбегала неопрятными тонкими струйками и разбрызгивалась при каждом движении. Рубаха разорвана, штаны испачканы кровью. Мужик не сказал ни слова, а только глухо рыкал. Его движения, пусть он и старался проткнуть Порозова вилами, были куда более беспорядочными и неуклюжими, чем показалось на первый взгляд. Мужик, преследуя жертву, пробежал еще несколько шагов, а заметив Оболонского, замер, захрипев как от непередаваемого ужаса, отпрянул, подался назад, зашатался и упал навзничь, хватаясь за горло. Алексей осторожно подошел: детина лежал в прострации, отчаянно распахнув глаза. Перепуганные бабы тихо голосили, оставаясь в сторонке и не решаясь подойти ближе.
Оболонский подхватил сумку…
– Стойте, Константин Фердинандович! Не заходите за барьер! – отчаянно размахивая руками, к границе бежал Лукич, – Потом не выйдете!
– Гаврила Лукич, что происходит?
– Это какая-то непонятная разновидность бешенства. Я растерян, – кричал Лукич, хотя в этом не было надобности – фуражир стоял всего в трех шагах от Оболонского. Между ними была стена, да, но стена не препятствовала ни звуку, ни свету. Она препятствовала только выходу тех, кто был внутри, – Это бешенство, но это бешенство ненормальное, уж поверьте. Обычно от укуса до выраженных признаков болезни проходит самое малое дней десять, обычно же до трех месяцев. А здесь от трех до шести часов. Кого укусили – быстрее, на кого попали телесные жидкости, то есть слюна, кровь или пот – подольше. А потом все, как по писанному, но только быстрее, чем обычно: сначала укушенное место зудит да чешется, потом водобоязнь, потом судороги начинаются, ну, и все прочее, лихорадка, слюна ручьем, агрессия, галлюцинации, видят и слышат черте что…
– Кем укушенное, Гаврила Лукич? – терпеливо спросил Оболонский, – Откуда все началось?
– А я не сказал? Волки! – возбужденно замахал руками Лукич, – Напали под ночь, уже после нашего появления. Пока мы их перебили, они вроде как не многих покусали, однако ж теперь две трети деревни заражено, половина умерла. А потом уже люди сами друг друга кусать стали. И еще потом собаки, один козел и, кажется, гуси. Где ж это видано, что б домашняя птица! Гуси! Сроду не слышал! Волки, лисы – это понятно, но чтоб гуси? Этот мужик, – кивнул фуражир на детину, бревном застывшего у его ног, – по крайней мере, хоть кусаться не лез, а другие – Вы бы видели! Кровь ручьем, борода в слюнях и соплях…
– Вы им можете помочь?
– Тем, кто уже заражен – никак. Этого бедолагу, например, сейчас схватит паралич, так что осталось ему в лучшем случае несколько часов, – разговаривая, лекарь постепенно сбавлял тон, возбуждение сходило на нет, речь становилась не такой сбивчивой, – Те, кто еще здоров, заперлись по хатам, обороняются.
– Обороняются?
– Не то, чтобы там была настоящая осада, но как кто-то из зараженных впадает в буйство, он начинает искать бестий.
– Что делать? – удивился тауматург.
– Похоже, заболевшие ощущают себя ведьмаками. А во всех окружающих видят тварей, которых нужно убивать. В двух последних хатах в другом конце деревни спрятались дюжины полторы человек. Там дети, бабы!
Оболонский медленно кивнул.
– Константин Фердинандович, – Лукич вдруг сделал шаг, вплотную приблизившись к барьеру, воровато оглянулся на Порозова, склонившегося над замертво упавшим детиной, и понизил голос почти до шепота, – Наше дело безнадежное, а Вы уезжайте отсюда. Мы пока не больны, но я не уверен, что этого не случилось или не случится. У этого ненормального бешенства и ненормальные пути распространения. Здесь слишком мало места для всех нас. Не пройдет и суток, как все мы будем заражены, все до единого. Не пройдет и трое суток, как все мы, кто оказался внутри барьера, умрем. Я знаю, что говорю, господин Оболонский. У нас нет выбора. Нет спасения.
– Я могу снять барьер, Гаврила Лукич, и мы с Вами найдем способ остановить заразу. Уверен…
