Достаточно было только кивнуть Порозову. Танцующим движением Алексей развернулся, коротко рявкнул и скользнул в хату слева. Стефка перехватил жердь и ринулся в хату справа. Через несколько минут они вышли, гуськом ведя за собой прятавшихся там людей. Прибежал и Лукич, проверявший остальные дома, за ним бежали еще несколько спасшихся селян. Лекарь с головы до ног был завернут в красочную красно-синюю постилку и походил на уродливую детскую игрушку, кметам тоже пришлось нарядиться кто во что горазд – выволоченные посреди жаркого лета суконные свиты, кожаные сумы, нахлобученные на головы, онучи, превращающие ноги в толстые колбасы. Счастье, что им безоговорочно верят, вдруг подумал Оболонский, глядя на этот маскарад. Смогли бы ведьмаки уговорить жеманную городскую барышню в изнуряющую жару напялить на себя кожаный фартук, который, возможно, спасет ее если не от зубов, то хотя бы от брызг слюны взбешенной собаки?
Подкова расправился с последним гусем и огляделся. Пока остальные занимались селянами, его задачей была защита и теперь он мог вздохнуть облегченно – несколько минут покоя им было обеспечено. По его подсчетам, где-то по деревне бродили еще двое зараженных людей, не считая молодой женщины, упавшей под плетень в нескольких шагах от него и застывшей в невообразимой муке, возможно, были еще пару кошек – остальных собак и кошек перебили еще несколько часов назад, так, на всякий случай. Остальную живность наглухо заперли в хатах (не всех однако ж, с неудовольствием думал Подкова, оглядывая гусиное поле битвы). На удивление, зараза не брала пока ни немногочисленных лошадей, ни обиженно мычащих в стойлах трех коров. Возможно, все еще впереди? Здоровяк крякнул, переминаясь с ноги на ногу, и в очередной раз настороженно окинул взглядом пустую улицу, краем глаза отмечая, как магическая фигура у его ног постепенно заполняется людьми.
Они медленно и осторожно переступали через едва заметную желтоватую черту и садились на землю в середине магической фигуры – семь женщин, две из которых были совсем старухами, пятеро мужчин и с десятка полтора детей лет до двух до двенадцати – словно напуганные маленькие птички те жались к телам матерей и ловили каждое движение их лихорадочно ласкающих рук. В напряженном безмолвии этих движений было что-то страшное, гнетущее; никто не плакал, не стенал, не жаловался. Тихий, затаенный ужас застыл в глазах женщин, дети же, освоившись, из-под защищающих их рук смотрели скорее с любопытством.
Воцарилось выжидательное молчание. Поглядывая то на мрачно возвышающегося над ними Алексея, то на Оболонского, сосредоточенно переходящего от угла к углу магической фигуры, женщины принялись усаживаться поудобнее, прижимая к себе детей…
– Да где же Лукич? – пробормотал Порозов, вглядываясь вдаль. Лекарь, оставив приведенных им людей, решил еще раз проверить деревенские хаты. И теперь запаздывал.
– Пройдусь-ка я вперед, – бросив быстрый взгляд на Оболонского, Подкова перехватил поудобнее деревянную мялку и переступил через линию на песке.
Не прошел он и десятка шагов, как из-за угла крайнего по улице дома показались три бегущие фигуры. Намотанные поверх тел тряпки им мешали, заставляя людей переваливаться с ноги на ногу, но они бежали изо всех сил, подгоняемые откуда-то сзади диким то ли ревом, то ли звериным рыком. Лукич яростно жестикулировал, на ходу подхватывая сползающую с плеча и волочащуюся по земле постилку.
Оболонский выпрямился во весь свой немалый рост. Прикинул на глаз расстояние от фигуры до бегущего лекаря. Стремительно обошел все двенадцать углов, резко опрокидывая в песок жидкость из загодя заготовленных пузырьков и бросая поверх нее разноцветные полупрозрачные камешки.
Лукич и люди с ним поравнялись с Подковой и промчались, задыхаясь от быстрого бега, мимо.
Оболонский зажег спичку и поднес к желтоватой линии, крохотным крепостным валом отделяющей в ужасе притихших людей, сидящих внутри нарисованной на песке фигуры, от чего-то неизвестного, что с нарастающим шумом приближалось к ним.
– Сидеть, – грозно рявкнул Порозов, заметив, как в панике начинает метаться и голосить одна молодая женщина, до боли прижимающая к груди ребенка лет четырех. Она не может здесь оставаться, здесь, на виду у любой опасности, она должна найти укрытие, – Посмотри на меня! Слышишь? На меня посмотри! Все будет хорошо!
В невидимую стену, которую не пробить снаружи, маг вплел и легкую сеть обратного заклинания, предупреждающего того, кто решил бы покинуть внутренность фигуры, хорошим зарядом резкой головной боли. А потому Оболонский был спокоен – под действием паники люди так просто не убегут, и все-таки был благодарен Порозову.
Под непререкаемым взглядом Алексея женщина заворожено застывает, недоуменно и обиженно хлопает ресницами и только потом замечает, как надрывно кричит ее ребенок…
– Молитесь, люди! – тоненько кричит Лукич в пяти шагах от фигуры, – Бог да будет всем нам в помощь! Склонитесь пред его милосердием! В землю, в землю смотрите!
