Они молятся, послушно опустив головы и бормоча себе под нос, но громкий, фыркающий треск заставляет их заворожено следить за тем, как огонь пожирает желтоватый порошок, вырисовывая на земле безупречно четкие линии…
Подкова буквально подбросил внутрь фигуры в руки Порозова запыхавшегося старичка и тут же повернулся, чтобы подхватить на глазах теряющую сознание женщину. Лукич, а вслед за ним Подкова со своей ношей едва успели перепрыгнуть через огненную черту, как фигура сомкнулась. Пламя на мгновение взмыло стеной в два человеческих роста, заставив испуганно вжаться друг в друга оказавшихся внутри людей, сомкнулось где-то вверху куполом, а затем бесследно исчезло. Оболонский обессилено опустился на землю. «Все,» – неслышно шепчет он скорее сам себе.
В первую минуту никто ничего не понимал – получилось чего у колдуна иль нет? Наступившая недолгая тишина била по нервам, а приближающийся топот заставил бешено колотиться сердца. А потом все ахнули и в ужасе взвыли.
Из-за поворота вылетели четыре лошади, те самые, на которых приехали чужаки, вылетели, отчаянно, как-то совсем по-человечески крича и мотая головами, оскаливая окровавленные зубы, на полном скаку грозя затоптать сидящих прямо посреди дороги людей…
– Лежать! Вниз! Не смотреть! – закричал Порозов, руками пригибая к земле человеческие головы, буквально ложась на них, чтобы заставить усидеть на месте. Столько непререкаемой силы было в его голосе, что никому не пришло в голову сомневаться. Но страх был сильнее, селяне выли и стонали, ругались и выкрикивали слова молитв… Добавляя в какофонию звуков свой рык, Подкова ревел грозным медведем, Лукич уговаривал, выставив руки ладонями вперед и осторожно передвигаясь от человека к человеку, Стефка сидел нахохлившись и мрачно смотрел на приближение разъяренных животных. Если его вера в способности тауматурга и дрогнула, то он этого не показывал. Дети надрывно кричали, размазывая слезы по чумазым щекам, женщины голосили или плакали тихо и беззвучно, мужчины сотрясались от желания вскочить и бежать…
…Первая же лошадь врезалась в невидимый барьер и ее сильно отбросило в сторону, на острые колья плетня. Жерди пронзили животное насквозь, выйдя наружу в струйках крови. Лошадь конвульсивно задергала длинными тонкими ногами, мучительно заржала и очень скоро затихла.
Жеребцу, следовавшему за ней, повезло (если это слово вообще применимо к взбешенному животному) больше, он упал рядом, у самой границы, и люди, находившиеся всего в локте от него, непроизвольно шарахнулись в сторону: его зубы клацали совсем рядом, острые, окровавленные, оскаленные зубы… А оставшиеся две лошади встали на дыбы и попытались копытами пробить невидимую стену, чтобы добраться до людей, таких близких, но таких недоступных. Люди испуганно вжимались друг в друга, кто-то молча, погружаясь в себя, кто-то громко, перекрывая даже ржание, молился, кто-то без перерыва монотонно повторял: «не бойся, детка, все будет хорошо… все будет хорошо… все будет хорошо…», кто-то тихо стонал или шептал слова ободрения.
Оболонский рассеянно смотрел на широко распахнутые глаза белокурой девочки, с раскрытым ртом жадно следящей за тем, как ползет в сторону барьера пятно крови из-под умирающего животного. Она сидела на корточках у самой границы магической фигуры, безучастная к тому нервному напряжению, что скручивало в жгуты волю людей, находящихся за ее спиной. Ей не было до них дела. Она познавала мир – всякий, разный, только вот мало похожий на мир взрослых. Куда больше воплей и криков ее интересовали вот эти чудные извивы красных потоков, подобно щупальцам пробирающимся по неровному песку дороги и медленно образующих глянцевые озерца, под дуновением ветра темнеющих и подергивающихся пленкой. В ее руке был прутик, она явно хотела поиграть.
Она не боялась того, что происходит, ибо не видела смерть так, как видят ее взрослые, не понимала – ее необратимости, ее ужаса, ее власти. Константин смотрел на ребенка со странным, отстраненным удивлением, пораженный мимолетной острой завистью: неужели где-то в мире еще существует такое простодушное неведение? А был ли он сам когда-нибудь так невинен и простодушен?
…Оболонский не сразу осознал, что наступила тишина. Полная, нераздельная, зависшая как грозовая туча тишина. Лошади, рухнувшие в трех шагах от фигуры на дорогу, затихли. Маг обернулся.
