Селяне бесформенной кучкой жались друг к дружке на другом конце многолучевой звезды на безопасном расстоянии от невидимого, но вполне осязаемого барьера. Глаза большинства из них неотрывно смотрели на мага. Не с благодарностью, как можно было ожидать, нет. Со страхом. Только осознание того, что снаружи находится опасность куда более грозная, заставляло этих людей оставаться на месте. Но страх перед колдуном, создавшим барьер, который не смогли пробить даже копыта разъяренной лошади, был силен, ибо страх этот впитывался в них с молоком матери. До этого момента селяне до конца не осознавали, кто этот человек, пусть им и объясняли, что он поможет, спасет, защитит. Они как безропотное стадо овечек уселись посреди улицы не потому, что знали это наверняка, и даже не потому, что верили ему. Они просто подчинились Порозову, приказавшему это сделать. Сила – вот чего они беспрекословно слушались. Зато теперь непосредственная опасность миновала, люди стали задумываться, кто на самом деле их спасает, и страх отчетливо отпечатывался на их лицах… Оболонский чуть заметно криво усмехнулся и отвернулся – он привык к такой реакции. А точнее сказать, именно к такой реакции он и привык. Благодарность, дружеское расположение, участие и поддержка – для него были слишком большой роскошью.
Подкова уселся посредине магической фигуры, широко расставив ноги, поставив локти на колени и устало опустив голову в ладони, толстая войлочная шапка, покрывавшая его голову, грязная, заляпанная кровью, сдвинулась на затылок и шею. Рядом прилег Стефка, вытянувшись на земле и безразлично, опустошенно глядя в небо. Лукич поспешно рылся в своей огромной сумке, вытаскивая стеклянные пузырьки и бесформенные мешочки, а потом вкладывая их обратно. Что он искал? Порозов молча обошел жбаны с водой, завернутый в тряпицы хлеб, переступил через лежащего Стефку и присел рядом с Константином. Тауматург сидел, обхватив себя руками и пытаясь унять дрожь – давало знать действие яда оборотня. Лихорадить будет еще пару часов. И это в лучшем случае, если снадобье, когда-то приготовленное Лукичем, еще действовало.
– Что дальше, чародей? – голос Алексея был негромким, уставшим и хриплым.
Обычно ведьмакам не требовалась помощь. Они были сами по себе – уверенные в себе, способные управиться с любым оружием, умеющие выживать в любых ситуациях, натасканные убивать любую бестию. Они не страшились ни тварей, ни людей. Но магия была за пределом их умений.
– Ждать, – тихо-безжизненно ответил Оболонский, глядя вдаль, на пустынную улицу, – Если в деревне осталась хоть какая-то живность, она заразится в ближайшие часы. А к утру умрет. Надеюсь, нам не придется сидеть здесь дольше. Как солнце встанет, выйдем отсюда и сожжем трупы. Заразы больше не будет, если не будет тех, кто ее переносит. Через несколько дней, если нам повезет, выйдем отсюда живыми и здоровыми.
Порозов кивнул. Обвел глазами испуганно замерших на другом конце магической фигуры селян, взглянул на закатное небо и еще раз кивнул.
– Как это случилось? – спросил Оболонский.
– Мы купились, как малые дети на пряник, – с досадой заговорил Порозов, стараясь не повышать голоса, – Вчера к вечеру, как собрались мы уже уезжать с погоревшего хутора, приехали двое. Сказались запольскими, войт их послал. Беда, говорят, в Подлясках, вам, ведьмакам, работа. Перевертень, мол, средь бела дня девочку загрыз. Откуда, спрашиваю, знаете, что оборотень? Так кто же не знает, говорит. На хуторе в Песках тоже ведь перевертень семью задрал, о том все говорят. Мы долго раздумывать не стали, думали, наш второй оборотень на охоту вышел. Скоро собрались, да без Лукича не решились, а Аську оставить не с кем. Ну, один из войтских другому велел остаться, подсобить парнишке. А сам с нами поехал…
– Как он выглядел? – перебил Оболонский, – Тот, что с вами ехал?
Алексей пожал плечами:
– Лет сорока пяти на вид, тощий, глаза бледные, голубые, кажется, нос длинный с горбинкой, волосы русые с сединой, где-то так, – Порозов рубанул рукой чуть выше плеча, – Бестолковым он каким-то показался, возбужденным сильно, я тогда еще решил, что он перепуган до смерти. Оно понятно, увидев, что оборотень с дитем сделал, не каждый удержится, чтоб не сблевать…
– Это Гура, – мрачно выдохнул Оболонский и расстроено покачал головой – знал ведь! Вот мразь.
– Что за Гура? – покосился Порозов подозрительно.
– Что дальше-то было? – не ответил Константин.
