Тауматург подавил тяжелый вздох – ему следовало догадаться о чем-либо подобном и захватить образцы тканей больного человека или животного для исследования. А теперь что? Парадокс ситуации заключался в том, что в отличие от других людей он не мог покинуть созданную им магическую фигуру. Если он это сделает – защитная стена рухнет сама собой, фигура распадется, поскольку она держится сейчас на его собственной силе, внутреннем резерве мага, постепенно истощая его. Хватит ли у него сил и времени создать новую? Вряд ли. Пусть нынешний способ защититься от болезни оказался и не так хорош, как ожидал маг, но он дал главное – время и возможность все более-менее спокойно обдумать.
Думать. Искать выход. Напрягать мозги.
День угасал. Сиреневые сумерки опускались на дома, скрадывая четкость силуэтов и линий. В тенях плодились страхи.
Сидя на корточках внутри большой многолучевой звезды, Оболонский смотрел на уходящую вдаль деревенскую улицу и не видел ни домов, ни деревьев, ни гаснущего к ночи неба. Сидящие рядом с ним люди были не более чем неясными акварельными пятнами на краю зрения… Он никак не мог сосредоточиться на главном. На поиске решения. Он думал о яде, а мысли соскальзывали куда-то в глубинные воспоминания… мать, необыкновенно красивая, утонченная женщина, на которую он всегда смотрел с благоговением… ему трудно было представить ее босоногой, искренне хохочущей, от души веселящейся… Когда он погибнет здесь, отец почувствует облегчение? Разумеется, любой в Трагане увидит скорбь семейства Оболонских, но кто-нибудь из них будет искренне горевать? Впрочем, не так. Они, разумеется, будут горевать искренне – насколько для них это возможно и соблюдая приличия… Почему, почему они никогда не бывают настоящими? А он сам? Где он, настоящий? Вся эта высокородная мишура, нахлобученная на душу… а есть ли что-нибудь за ней, внутри? Если снять маску… вдруг там ничего не окажется? Пустота… И эта пустота пытается диктовать условия другим… Почему его слушаются? Почему на него надеются? Почему ждут, что он их спасет? Он – пустота, он не способен на щедрость… Смерть так близка, ближе чем когда-нибудь. Просто раньше она подходила быстро, внезапно, практически без предупреждения, тогда не успеваешь даже испугаться, а сейчас она прячется вон в тех тенях и улыбается… О, она дождется… Она заморит нас своим гнилостным дыханием… Медленно, очень медленно… Потому что у него нет решения и не будет. Это невозможно…
Оболонский соскальзывал в какую-то пугающую апатию – сказалось перенапряжение и практически бессонная прошлая ночь. Но куда хуже было осознание собственного бессилия… Он совершенно беспомощен. Он ничего не может сделать…
Неожиданно судьба исполнила его подспудное желание, и на какой-то краткий миг Оболонский ужаснулся той откровенной и пугающей прямоте, с какой иной раз сбываются наши желания – дословно, буквально, безо всяких метафор и домыслов. Он получил свои образцы, но разве он подозревал, как иной раз страшно чего-либо желать?
– Мама, я пить хочу, – в полной тишине жалобно проныл чей-то ребенок. В очередной раз. Женщина молча встала, взяла жбан с водой, стоявший с краю… Не то хрип, не то всхлип, с которым сидевшее рядом дитя оттолкнуло жбан, заставили Лукича вскочить на ноги, а Оболонского резко обернуться – мальчик лет восьми, захлебываясь и задыхаясь, корчился в руках матери, его глаза были полны ужаса и слез…
– Нет, – обреченно всплеснул руками лекарь.
– Нет, – истошно закричала женщина, прижимая к себе сына и выбрасывая жбан с остатками воды куда-то наружу.
– Хворый, хворый, – отпрыгивая на одной ноге прямо к барьеру, вскочил худой кмет в длинной полотняной рубахе и радостно загалдел, – Подохнем, как мыши!
– Пш-ш-ш, пш-ш-ш, вон отсюда, – истошно заорал другой, схватил овчинный полушубок, от одного вида которого пот тек ручьем, боязливо бросил на зараженного ребенка и ногой подтолкнул его. Крик подхватили женщины, окруженные детьми, как матки пчелами, ища спасения, они начали метаться по слишком маленькому, ограниченному пространству, рискуя переступить заветную черту. Дети безоглядно заревели во весь голос…
– Тихо! – рявкнул Подкова, вставая и возвышаясь над селянами на добрую голову, – Люди! Нешто вам людьми оставаться не можно? Завыли как звери! Стыдитесь!
Он медленно сделал два шага вперед – большой, сильный, мощный Подкова возвышался над сидящими селянами горой и укоризненно качал головой, уперев огромные кулачищи в бедра. Люди разом притихли, с испугом глядя на него.
Подкова медленно склонился к ребенку и протянул руки.
– Иди ко мне, детка, – неожиданно ласково сказал он и его басовитый голос прожужжал беззаботным летним шмелем. Мальчик широко распахнул глаза и спокойно дал себя поднять. Прижался к широкой груди, большим ласковым рукам, легко обхватившим его, и затих, лишь изредка всхлипывая и вздрагивая.
– Не бойся, я буду с тобой, – мрачно проговорил Подкова, – До самого конца буду.
