Пока он только сумел найти сочетание компонентов и сил, способных подавить яд, обратить его лучшие свойства в ничто… Но этим не спасешься.
Оболонский готовил зелье, растирая смеси, добавляя жидкости и порошки, пока не стал замечать, что проваливается в сон. Вторая ночь практически без сна не была для крепкого молодого мужчины проблемой, но ведь и дни спокойными не были, да и последствия действий эликсиров бодрости не добавляли. Рука, держащая гладкий каменный пестик, постепенно замедляла свои однообразные круговые движения, пока не останавливалась… Ему казалось, он все еще растирает порошок, а на самом деле он вяло шевелил пальцами, покачивая пестик в ступке, неуловимо растворяясь в невесомой дремоте; потом он подхватывался, удивлялся тому, что так колотится сердце, и опять принимался за работу. Легчайший шорох сзади заставил его резко развернуться – обратной стороной действия снадобий, которые он принимал, было сильнейшее обострение органов чувств, и теперь любой звук казался ударом в барабанную перепонку. Растирание порошка в ступке он слышал скрежетом ржавого ножа по стеклу.
– Гаврила Лукич, – прошептал он, кривясь и задыхаясь от грохота, производимого собственным же голосом, – Не поможете?
Лукич поспешно вскочил. Весь вечер и полночи он краем глаза поглядывал мага, готовый в любую минуту броситься на помощь, но подойти ближе так и не рискнул: ему, не-магу, до ломоты кружило голову обилие магических сил, задействованных Оболонским. О том, насколько опыты Константина были опасны для него и для людей, спящих поодаль, он даже думать не хотел.
– Что это? – лекарь подполз ближе и уставился на полурастертую массу на дне маленькой ступки, чуть ли не уткнувшись в нее носом.
– Сюда нужно добавить побольше вспомогательных веществ, скажем…, пчелиный воск. Найдете?
Лекарь поспешно кивнул. Когда он, порывшись в полной темноте в своей внушительной сумке, подполз обратно к Оболонскому с баночкой чистейшего воска, тот спал, неловко наклонившись вперед на скрещенные по-турецки ноги.
А Лукичу особых указаний и не требовалось. Уж приготовить простую мазь он и в полной темноте сумеет.
К рассвету все было готово. Полсотни красноватых шариков, все еще мягких от жара пальцев, их скатавших, лежали ровными рядами на аккуратно расстеленном куске плотного полотна. Немного зелья Оболонский растворил в жбане с водой и теперь медленно помешивал тонкой палочкой полученную смесь. Получасовой сон нисколько не освежил его, голова гудела, веки нависали пудовыми гирями, однако прислушиваться к потребностям собственного организма ему было некогда.
– Да-да, я все понял, – в десятый раз повторял Лукич, обстоятельно обтираясь влажной тряпкой, смоченной в жбане. Оболонский с кислой миной закивал головой.
Лекарь, спиной будто почувствовав сомнения мага, обернулся:
– Вот что, Константин Фердинандович, – строго сказал он, – Мы со Стефкой сделаем все, как надо.
– Я и не сомневаюсь в этом, – холодно ответил Оболонский. Даже сидя, он умудрился посмотреть на стоявшего лекаря сверху вниз. Тон сказанного и взгляд могли показаться обидными, но Лукич, несколько дней пристально изучавший мага, теперь уже не обманывался на его счет.
– Тогда прекратите терзаться, – резко сказал он, – Вы останетесь здесь и, если что-то пойдет не так, найдете другой способ нас спасти. А там, – он махнул рукой в сторону пустынной улицы, – Вы нам не нужны.
Оболонский холодно глянул на лекаря, но промолчал.
А дальше он вынужден был только наблюдать за тем, что делают другие.
Пыхтя и отдуваясь, маленький лекарь и невысокий шустрый Стефка, закутанные до неузнаваемости, до глаз замотанные влажными тряпками, положили на середину дороги несколько гусиных тел, завалили их хворостом и подожгли. Перья затрещали, пахнули жуткой вонью – плоть поначалу плохо поддавалась огню, чадила, давала густой клубящийся дым, но именно это-то и надо было. Лукич бросил несколько красноватых восковых шариков и прибавил дыма, кинув в костерок пласт сопрелой соломы, Стефка помчался вдоль по улице, устраивать коптильню чуть дальше.
Полусонные селяне спросонья подхватились, поохали и рванули было тушить пожар, пока не поняли, что пожара, собственно, и нет, а есть несколько костров, чинно разложенных посреди дороги. Тогда они в недоумении застыли, зажимая носы от вони, переглядываясь между собой и с опаской косясь на Оболонского.
А маг молча и неприступно стоял на другом конце магической фигуры, сложив руки на груди.
