Его мать вдруг тоже начала всхлипывать, сначала тихо, потом все громче и громче, дергая Подкову за рубаху и заглядывая в его глаза голодным и безумным взором нищенки, выпрашивающей подаяние.
– У тебя еще детки есть, баба? – тихо и печально спросил тот. Она молча покачала головой, закусывая до крови губу.
– Авось будут, – ответил Подкова, делая шаг в сторону заветной защитной линии.
Лица, чумазые, заплаканные, простодушные или злые, молодые или старые – все застыли в непонимании и неверии.
– Постой, – Оболонский все понял и теперь знал, что он должен сделать. И не мог не ненавидеть себя за это, – Слюна…
– А, это, – вымученно улыбнулся Подкова, оборачиваясь. Кособокая грязная шапка слетела с его головы, обнажая рваную рану у основания шеи; теряясь где-то на спине, под ворот темной рубахи спускалась побуревшая струйка крови.
– Как же так? – потерянно выдохнул Стефка, отшатываясь в ужасе, – Подкова, как же так?
– Ничего, брат, на том свете свидимся, – пробасил Подкова и аккуратно сплюнул в плошку, подставленную Оболонским. Потом круто развернулся и сделал последний шаг, морщась от внезапной и резкой головной боли.
Ничего не изменилось. Воздух остался таким же прозрачно-удушливым, а заходящее солнце – горячим, песок щекотал подошвы, а пот стекал по вискам… И только вдоль по улице быстро удалялась высокая, мощная фигура с ребенком на плече. Ей вслед неотрывно глядели люди, замершие у невидимой черты, отделяющей жизнь от смерти. Молча. Неверяще. Застыв в ужасе осознания.
Молодая женщина в сорочке, съехавшей на одно плечо и еще сохранившей запах ее сына, стояла в прострации, невидяще распахнув глаза и чуть покачиваясь из стороны в сторону. Лукич подошел сзади, приподнял было руку, но пальцы его так и замерли, не коснувшись.
Женщина внезапно подхватилась, как спугнутая лань, истошно закричала «Ясик!» и побежала следом, высоко поднимая юбки и молотя сильными загорелыми ногами желтый песочек дороги. Подкова обернулся, выругался, хотел было отослать ее подальше… да смирился, приобнял бабу, и они побрели дальше.
«Дура», жалостливо сказал мужик в длинной сорочке, тяжко вздохнул и сел, неловко подогнув ноги. Повисла гнетущая тишина.
…Отсрочка, которую им подарил Подкова, должна быть использована с умом – это единственное, о чем сейчас позволил себе думать Оболонский. Темные, подернутые обреченностью и горечью глаза Подковы, его сжатый в одну жесткую линию рот стояли перед взором мага, но сейчас он не мог себе позволить ни сожалеть, ни предаваться скорби, ни обвинять самого себя в глупости.
Пот въедался в кожу, заставляя ее зудеть, тек по вискам, собирался каплями на лбу. Константин вытирал его закатанным рукавом, опуская голову на сгиб локтя, отчего тонкая сорочка быстро потемнела от влаги. Руки были заняты.
Перед Оболонским на земле в ему одному известном строгом порядке лежали какие-то пузырьки, баночки и коробочки, стоял крохотный медный треножник с приготовленным горючим порошком в чашке наверху… Но тауматург медлил. Есть десятки способов распознать то или иное вещество, вычленить его из состава других, исследовать, но большинство из них основывались на Законе Подобия, когда использовался аналогичный по свойствам, но доступный предмет. А какие свойства можно использовать здесь? Что известно о яде, который поразил Германа и продолжал косить небольшую деревеньку Подляски, маскируясь под обычное бешенство и передаваясь исключительно вместе с болезнью? Древний, забытый – это догадки; сильный, мощный – наблюдение; влияющий на скорость воздействия других веществ – предположение. Предположение очень походило на истину, но Оболонский даже приблизительно не знал, где в науке тауматургии находилась область, изучающая время.
Время было категорией мистической даже для магов, закрытой, неисследованной, заманчивой и непонятной. Каждый мало-мальски любознательный тауматург пытался проникнуть за завесу тайн, скрывающих возможности управлять временем, и каждый в конце концов понимал тщетность своих попыток. Магии времени как науки не существовало, как не существовало заклятий, управляющих ускорением или замедлением любых процессов, никому не удавалось это сделать, что, впрочем, не отменяло бесконечных опытов, исследований, поисков и, наконец, слухов и преданий.
И вот теперь Оболонский неизменно приходил к выводу, что невозможное все же случилось. Кто-то научился воздействовать на время, и эти опыты могут иметь куда более серьезные последствия, чем уничтожение ни в чем не повинной деревни.
Итак, как вычленить то, что куда более неуловимо, чем ветер, и более невещественно, чем огонь?
Сзади неслышно подошел Лукич и замер на некотором расстоянии, Оболонский кожей спины, затылком чувствовал его напряжение и смятение. Но у Константина не было новостей, чтобы его утешить.
– Гаврила Лукич, Вам не приходят на ум какие-нибудь декокты, ненормально быстро затягивающие раны? Именно ненормально? – хрипло спросил маг.
