Машина въезжает в деревню. С самого отъезда мы слушаем музыку нашего детства. Плейлист, мягко говоря, разнообразный: мы легко переходим от Офелии Винтер к No Doubt, от Менелика к Бритни Спирс, от Offspring к Ларе Фабиан.
– Ты можешь припарковаться на стоянке перед Па-де-Ролан, – говорит Агата, убавляя звук.
– Окей.
Дорога ведет нас мимо дома, где выросла Мима. Ностальгия охватывала ее каждый раз, когда она его видела. Она комментировала перемены: свежеокрашенную стену, новые качели, подрезанный дуб. В этом саду, ничего не значащем в глазах прохожих, жили ее воспоминания.
Когда она перебирала их, мы слушали рассеянно, не понимая, как они для нее важны. Для нас это были слова, абстрактные картинки, для нее – часть жизни, связанная с настоящим. Теперь я это понимаю. Тот, кто вспоминает, видит все это перед собой, слышит, даже обоняет. Проживает в полной мере. Тот, кто слушает, может лишь попытаться визуализировать чужое воспоминание, да и то если наделен эмпатией или сюжет для него интересен. А если нет, просто терпеливо ждет конца истории, чтобы рассказать в свою очередь собственную или сменить тему.
Мима вспоминала о своем отце, который брал ее с собой на ферму, о матери, учившей ее вязать у очага, о бабушке, говорившей только по-итальянски, но больше всего – о любимом младшем брате. Он присутствовал во всех историях. До самой ее смерти он оставался ее лучшим другом. Брат уехал жить под Марсель, но воскресными вечерами, чтобы разогнать тоску, они созванивались: это был их ритуал.
В последний момент, неожиданно для самой себя, я сворачиваю с дороги, ведущей в Па-де-Ролан, и еду к деревне. Краем глаза я вижу, как Агата улыбается.
18:06
Не впервые я въезжаю за каменную стену кладбища Итсассу. Здесь покоятся родители Мимы, она водила нас сюда не раз. Она протирала надгробный камень и меняла единственный украшающий могилу горшок с цветами. Хрупкой и уязвимой Мима становилась только на этом маленьком уединенном кладбище, как будто это место уносило ее в прошлое и она на время превращалась в юную сироту, которой была когда-то.
Здесь же похоронили и дедулю. Теперь Мима покоится рядом с ним. В Итсассу началась их история, в Итсассу они решили ее закончить.
– Не спеши! – говорит мне Агата, остановившись у входа.
– Ты не пойдешь?
– Вам есть что друг другу сказать.
Могильная плита покрыта букетами, по большей части увядшими. Я выбрасываю их в мусорный ящик и навожу порядок. Я ничего не чувствую. Пытаюсь выдавить из себя слезы, призываю счастливые воспоминания, читаю имя любимой бабушки на камне, даже ловлю себя на том, что морщусь, чтобы заставить работать слезные железы – говорят же, что аппетит приходит во время еды, так, может быть, горе придет во время плача, – но ничего не получается.
Долгие минуты я отрешенно смотрю на могилу бабушки. Наконец подходит Агата. Она обнимает меня за талию и кладет голову мне на плечо.
– Нам повезло, что мы друг у друга есть.
Я склоняюсь и нежно прижимаюсь к ее голове.
Не знаю, как бы я пережила все это без сестры. Я понимаю, как мне повезло, что есть с кем разделить горести. Как мне повезло, что я не одна вижу, слышу и чувствую близких, которых больше нет. Как мне повезло, что есть кто-то, к кому можно прижаться.
Мы стоим так некоторое время, жара удушающая. Если не считать шума от редких автомобилей, над Итсассу царит тишина. Ставни повсюду закрыты, они откроются позже, когда повеет прохладой.
– Пойдем? – говорит Агата.
– Я не могу заплакать.
Она смотрит на меня, ее щеки мокры.
– Ничего страшного. Ты всегда держала все в себе.
Покидая кладбище, я в последний раз оборачиваюсь в сторону могилы Мимы. Беру сестру за руку. И мы продолжаем свой путь.
19:14
Па-де-Ролан – это ущелье, промытое рекой Нив. Легенду о нем Мима рассказывала нам каждый год. Роланда, сына Карла Великого, преследовали вражеские войска, и скала преградила ему путь; тогда, недолго думая, он разрубил ее мечом. С двумя набитыми рюкзаками и телескопом мы идем вдоль реки до маленького пляжа в нескольких метрах от скалы и садимся в тени. Этим маршрутом водила нас Мима. Много позже мы узнали, что сюда можно добраться на машине, но магия теряется, если не сделать все как раньше.
– Окунемся? – предлагает Агата.
Вода журчит по камням, мне даже не надо пробовать ее ногой, я и так знаю, что она ледяная.
– И речи быть не может.
– А я пойду! – говорит она, вставая.
Она снимает сандалии, платье и остается в одном белье. Я оглядываюсь, не видит ли нас кто. Мамино наследие. Не бросаться в глаза, никого не смущать. Если бы прозрачность можно было купить, она бы подарила ее нам на день рождения. Но ее не купишь, и Агата бежит к реке, ругаясь на острые камни.
