Нам не надо рыться в нем, чтобы понять: здесь хранятся папины вещи. Его школьные тетради, деревянный поезд, часы, клетчатые рубашки, его одеколон. «Скорпио». Я подарила его на День отца, мама посоветовала, потому что он недорогой и продавался в супермаркете. Папа хранил его и пользовался по торжественным случаям. Агата берет красный флакон и нажимает на распылитель. Запах наполняет мои ноздри и возвращает мне отца. На секунду он здесь, передо мной: его широкие плечи, усы, улыбка, голос. Рука Агаты сжимает мою.
Чуть дальше мы натыкаемся на «Волшебный диктант» и Агатиного светлячка. Наш портативный электрофон лежит рядом с плюшевым малышом-прыгушом.
В своей тетради со стихами Мима часто описывала уходящее время. Мне запомнилось одно стихотворение, датированное годом моего рождения.
Там смеются мои малыши,
Моя юность танцует там.
Обернусь – где мой первый танец?
Уже ничего не видно.
Если бы хоть на миг
Поймать и вернуть «вчера».
Это не чердак, а мавзолей. Свое уходящее время Мима хранила здесь.
– Нашли? – интересуется Жорж.
– Я и забыла, – шепчет Агата.
– Нет еще! – кричу я в ответ. – Вы помните, куда ее убрали?
– Где-то справа. Рядом с бочкой, кажется.
Агата показывает на бочку, сделанную дедулей, в дальнем углу чердака. Мы идем, пригнувшись из-за наклонного потолка. Картина действительно здесь, стоит лицом к стене. Я беру ее и переворачиваю.
– О Боже! – вырывается у меня.
– Да уж, – соглашается Агата, закрывая руками глаза.
Жорж не солгал, картина действительно своеобразная. Если точнее, это портрет его и Мимы. Они улыбаются, безупречно причесаны и совершенно голые.
21:32
Он снимает трубку после первого гудка.
– Привет, сердце мое.
– Привет, малыш. Как поживаешь?
– Хорошо. Я по тебе скучаю.
– Рад это слышать.
– А я рада это ощутить.
Пауза.
– Ты сердишься на меня?
– Это нелегко, не стану спорить. Я почувствовал, что ты отстранилась в последнее время.
– Мне очень жаль.
– Не переживай, я все понимаю. После такого любой сломается.
– Наверное. И ты тоже.
Я догадываюсь по голосу, что у него перехватило горло.
– Остается сказать, что мы теперь квиты. Вспомни, в начале нашего романа чуть не сломался я.
– Зерно истины в этом есть. Надеюсь, по возвращении я не увижу надписи на стене.
Он смеется.
– Обещаю. Я оставляю эту привилегию твоей сестре. Как вы с ней ладите?
– Хорошо. Даже очень хорошо. Снова вернуть сестру – это здорово.
– Я рад за тебя.
– Как дети?
– Возвращаются из летнего лагеря смертельно уставшие, им очень весело. Хотят поскорее тебя увидеть. Алиса нарисовала тебе кучу картинок, у нас стен не хватит, чтобы все их повесить.
Я смеюсь:
– Не выбрасывай ни одной!
– О, не беспокойся. Я же знаю, что ты их сохранишь, даже те, на которых всего одна черточка.
Я опять смеюсь. Как хорошо он меня знает.
– Слушай, на днях я поняла, что скоро будет двадцать лет, представляешь? Вместе мы провели больше времени, чем врозь.
Он кашляет, как всегда, когда взволнован. Я чувствую, как боль захлестывает меня огромной волной. Плотину вот-вот прорвет, пора прощаться.
– Я с тобой прощаюсь, сердце мое. Агата ждет меня, чтобы сыграть партию в китайские шашки.
– Смотри аккуратней с вербеной.
– Предпочитаю рюмку липовой настойки. Знаю, я панк.
– Люблю тебя, мой панк.
– Я тебя тоже люблю.
– Эмма?
– Да?
– Ты это сделала?
– Нет еще. Скоро.
