Океан на двоих полностью

А этим летом – бац, удар молнии. Его бросила девушка, он вернулся к родителям и я как будто впервые его увидела. Повезло: он тоже на меня глаз положил, и, кажется, давно. Когда я его поцеловала, он сказал: «А, наконец-то!»

Мы долго держали наши отношения в тайне. Я сказала только Миме, потому что не могу ничего от нее скрывать. Мадам Гарсия, мать Жоакима, от меня, прямо скажем, не в восторге. Он мне признался, что она называет меня «маленькой бесстыдницей», потому что я не ношу старушечьи шмотки, как она. А она сошла прямиком со страниц каталога для домохозяек «Одежда почтой», я понимаю, что ей во мне не нравится. Когда узнал Люка, он отреагировал так же, как Жоаким: «А, наконец-то!» Кажется, я узнала последней то, что меня касается в первую очередь.

Мы выходим из кафе и возвращаемся к моему скутеру бесстыдницы (он ярко-розовый). По пути я покупаю горячие каштаны и обжигаю язык, потому что мне не терпится их попробовать.

– Хочешь волшебный поцелуй? – подсмеивается надо мной Жоаким.

Я не говорю «нет», он целует меня, мы садимся на скутер, и я проскакиваю на красный свет, чтобы скорей приехать и наброситься на него.

Это мои самые долгие отношения. В следующем месяце будет полгода. Я знаю, что он тот самый, и на этот раз Эмма меня не разубеждает. Она сама поняла, что это другое дело.

Он первый, кому я нашла подарок. На Рождество я преподнесу ему жизнь со мной.

15:45

Жорж Рошфор ждет нас под стремянкой. Его просьба оказалась вовсе не такой деликатной, как он предупреждал: он хочет забрать картину, написанную одним испанским художником для него и Мимы лет пятнадцать назад. Законное, в сущности, желание.

– Удивительно, что она ее не повесила! – говорит Агата.

– Картина довольно своеобразная, – отвечает Жорж. – Она не вполне вписывается в обстановку.

Мы с Агатой не знали, что в доме есть чердак. Жорж показал нам люк, через который можно туда забраться (в прачечной, прямо над котлом), и место, где была стремянка (в гараже). Неизменно мужественная Агата пропускает меня первой.

– Я видела фильм, там один чувак жил на чердаке годами, а хозяин ничего не замечал, – говорит она. – Если увидишь кого-нибудь, крикни «Берегись!», я пойму.

– Точно поймешь? Месседж не очень ясный.

Я толкаю люк, он не поддается.

– Его, должно быть, давно не открывали, – говорю я.

– Это успокаивает, – отвечает Агата. – Если там жил бомж, он наверняка уже умер.

Я, кажется, слышу хихиканье Жоржа. Люк наконец поддается, и я залезаю на чердак.

– Можешь подняться, Агата!

– Ты уверена? Никого на горизонте?

– Тип, который держит пушку у моего виска, велит мне сказать тебе, что никого нет.

– Ха-ха, очень смешно… Ты же шутишь, правда?

Она все-таки влезает ко мне. Через слуховое окошко проникает свет. Чердак занимает весь периметр небольшого дома и, к моему огромному удивлению, оборудован. На полу ковровое покрытие, стены оклеены обоями. Полки ломятся от всевозможных вещей: тут и тарелки, и книги, сложенная одежда, тостер, обувь, электрический миксер, подушки, графин, фарфоровые фигурки, простыни, занавески, елочные игрушки, гирлянды, зеркало, флакончики духов. Я узнаю энциклопедию в двадцати двух томах, в которой дедуля находил ответы на все вопросы, что ему задавали, электрическую бритву, которой он пользовался каждое утро перед зеркалом в ванной, его теплые тапочки.

– Иди посмотри, – зовет Агата, стоя над открытым сундуком.