Мима так и не смогла произнести эти слова, она предпочитает эвфемизмы. Она нашла Агату бездыханной на кровати, подумала, что она умерла, Миме пришлось оставить ее одну, дойти до телефона и позвонить спасателям, ждать нескончаемые минуты, потом подъехал фургон, люди вошли в дом, пытались разбудить ее внучку, увезли ее, она не знала, увидит ли ее еще, пришлось отправиться за фургоном на своей машине, останавливаться на светофорах, пережидать красный свет, искать место на переполненной парковке, сидеть на пластиковом стуле, глядя на часы на белой стене, гнать от себя мрачные мысли, вздрагивать каждый раз, когда открывалась дверь, мысленно торговаться с Богом, обнаружить, что уехала из дома в тапочках, пришлось выслушать врача, который сообщил ей, что они сделали промывание желудка, что Агата выкарабкается, но ей надо лечь в клинику. Миме пришлось тысячу раз задаваться вопросом, почему Агата это сделала. Можно ли было ей помешать. Так что, если Мима хочет называть это глупостью, я, конечно, не стану ей перечить.
Агата ждет меня в своей палате. Кто-то должен был приехать за ней, одну ее не отпускали. Ее сумка собрана, она уже надела пальто, бросается мне на шею. Я не видела Агату с тех пор, как ее положили в клинику. Она звонила мне каждый день, но навещать не разрешала. Я зарываюсь лицом в ее кудри, чтобы за больничными запахами ощутить запах сестренки. Я обещала себе не плакать, не портить этот радостный момент, но так испугалась, когда это случилось, что теперь плотину прорвало. Действительно, я никогда в жизни не была в таком ужасе. Передо мной замаячила перспектива потерять сестру, открылись очертания мира без нее. На пороге разлуки уже было невозможно дышать. Я и представить боюсь, что же там, за порогом.
Я не задаю Агате никаких вопросов, хотя в голове их роятся сотни после ее поступка. Важно только то, что она здесь. Передо мной. Живая.
