Женщина мимоходом кладет руку мне на плечо. От этого жеста к глазам подступают слезы. От утешений я скорее плачу, чем от самих горестей.
Я наблюдаю за ними издалека. Они измеряют рулеткой длину стен в гостиной, высоту – над раковиной в кухне. До меня долетают обрывки фраз: «эта стена не несущая, можно ее снести», «здесь будет куда просторнее без буфета», «а здесь я вижу тумбочку под телевизор». Я убегаю в кухню и смотрю на свои тосты, которых мне больше не хочется.
– Агата?
Вошла Эмма. Я в двух словах объясняю ей ситуацию.
– Они наверху, если хочешь, поднимись к ним.
– Ты со мной? – спрашивает она.
– Что-то не хочется.
– А надо. Хоть наденешь что-нибудь.
Я опускаю глаза и с ужасом понимаю, что я в одних трусах. Она так смеется, что заражает весельем меня. Я иду за ней наверх и, пока она представляется, надеваю платье.
Когда я выхожу к ним, они обмеряют стенной шкаф в комнате дедули и Мимы. С фотографии на ночном столике на нас смотрят бабушка с дедушкой.
– Это моя любимая комната, – говорит нам Мари Луйе. – Она очень светлая, и вдали видны Пиренеи. Это будет детская нашего ребенка.
Она гладит себя по животу:
– Вы первые в курсе, мы еще никому не говорили.
– Мы будем счастливы здесь, – добавляет муж, обнимая ее.
Они милые, но от них у меня скоро разыграется диабет.
– Вы, наверное, привязаны к этому дому, – говорит жена. – Когда я была у бабушки в последний раз, поблагодарила каждую комнату за то, как хорошо мне там было. Положа руку на сердце, я думаю, это помогло мне проститься с ее домом. Если вам это тоже поможет…
– Посмотрим, – отвечаю я. – Еще рано, у нас осталось два дня.
Она кивает, и пара возвращается к своим замерам.
10:14
Эмма закрывает дверь. Они ушли.
– Здесь будет расти новая семья, – говорит она. – Они мне нравятся. Уверена, они будут счастливы в этом доме.
Я киваю, чтобы хоть что-то ответить, но жизнь не раз доказывала мне, насколько она непредсказуема. Я представляю себе, как Мима и дедуля шестьдесят лет назад обмеряли комнаты, готовясь расставить в них мебель. Двадцатилетние, они были уверены, что счастливы. Они и были счастливы в основном, хотя им пришлось пережить величайшее горе.
Мой кофе остыл, и я наливаю себе новый.
– Знаешь, что нам надо сделать? – спрашивает Эмма.
– Еще нет.
– Упаковать вещи Мимы и отдать их какой-нибудь ассоциации.
– Ты забыла, что наш дорогой дядя вызвал грузчиков, чтобы освободить дом.
– Ничего я не забыла. Мой план имеет три цели: сделать доброе дело, подарить вторую жизнь вещам Мимы и досадить дяде Жан-Шкиву.
– Ты становишься еще хуже меня. Я тебя обожаю.
11:30
Мы собрали три большие сумки. За каждой одежкой всплывало воспоминание. Небесно-голубое платье Мима надевала на свадьбу Эммы. Бежевый жилет – к моему возвращению из клиники. Эти джинсы купила ей я. Ярко-синюю блузку она носила все время. Я представляю Мимину одежду на людях, которые в ней нуждаются, и это меня немного утешает. Всю жизнь я непомерно привязана к вещам. Как будто они наделены чувствами, мне больно за них, когда их бросают. В шесть лет я уронила из окна машины фигурку, которую нашла в пакете со стиральным порошком. Она не имела никакой ценности и не так уж мне нравилась, но от мысли, что она лежит на дороге среди мчащихся машин и ее в любую минуту могут раздавить, я не спала целую ночь. В пятнадцать лет однажды на серфинге с моих волос соскользнула заколка и исчезла в океане. Я плакала о ней часами. В двадцать я пожалела горошину, которая осталась одна на дне банки, и переложила в кастрюлю, где ждала ее вся семья. В тридцать в аптеке оставалось две зубные щетки. Я сначала выбрала розовую, потом отложила ее и взяла зеленую, но поняла, что будет бесчеловечно бросить первую, подав ей ложную надежду. Разумеется, обе оказались в моей ванной. Мой случай представляет интерес, даже когда речь идет об обычных вещах, и просто поражает, если перейти к вещам, которые имеют сентиментальную ценность. Подарены людьми, которых я люблю, принадлежали моим близким, напоминают о хороших временах. Если бы могла, я сохранила бы все вещи Мимы. Сохранила бы и дом и держала его под стеклянным колпаком, чтобы сберечь ее запах, ее голос и наши воспоминания. Но это невозможно.
Никогда больше я не сверну на эту улицу и не войду в эту калитку.
– Надо выбрать, что мы возьмем себе.
– Что, например? – спрашивает сестра, явно не меньше меня растроганная этим погружением в прошлое.
– Шкатулка для драгоценностей уже пуста, думаю, Жан-Ив и его семья забрали, что хотели. Остальное сгинет. Мы тоже имеем право взять что-нибудь на память.
Она задумывается на несколько секунд, я уверена, что ее гложет вопрос, законно ли это и не привлекут ли нас.
– Ты права, – говорит она наконец.
12:54
Тетрадь с рецептами.
Блокнот со стихами.
Папин одеколон.
Дедулин магнитофон.
Фотоальбомы.
Светлячка.
Малыша-прыгуша.
Папины часы.
Портативный электрофон.
Ярко-синюю блузку.
