— У меня нет людей, — признался Сергеев, — хотя начальство предлагает тысячу человек. А что они умеют? Заряжать ружье и держать лопату. А мне нужны медники, гальваники, аптекари, ну, по крайней мере, хоть грамотные люди. А их нет. Даже офицеров, кроме штабс-капитана Зацепина, который сбился с ног, добывая в Петербурге и Гельсингфорсе необходимые материалы, у меня нет. Офицеры есть, но они могут командовать, а надо толково и терпеливо объяснить неграмотному солдату, что такое химическая реакция и основные законы гальванизма, да так, чтоб он после этого мог кое-что самостоятельно делать. Поэтому я очень рад, Алексей Павлович, что вас прислали сюда. Но скажу откровенно: дело наше опасное, начальство на него смотрит недоверчиво и корысти и карьеры от него не предвидится.
— Я в вашем распоряжении не только по приказу, но и душой, — твердо ответил Алексей и, увидев, что Сергеев смотрит через плечо, обернулся.
На пороге стоял рассыльный штаба. Он доложил, что контр-адмирал Епанчин срочно вызывает к себе подпоручика Давыдова.
Из Гельсингфорса вышел отряд в пять пароходов: «Граф Вронченко», «Ястреб», «Адмирал», «Рюрик» и «Летучий». Пароходы вели на буксирах гребные канонерские лодки Шхерной флотилии. Отряд направлялся в Або для усиления его обороны. Отрядом командовал капитан-лейтенант Владимир Романов. Перед выходом он собрал командиров кораблей и предупредил, что если столкнутся с численно превосходящим противником, то гребным канонеркам идти на абордаж, а пароходам — на таран. В случае если корабль сцепится с кораблем противника, то самим без промедления взрываться вместе с неприятелем.
На этом инструктаж командиров кораблей закончился, они спустились к шлюпкам и отправились на свои корабли.
На одной из канонерок шел старшим артиллерийским офицером подпоручик Давыдов.
Он смотрел на синеющее вечернее небо, на гладкие пологие волны, — казалось, упади на них, и не утонешь, настолько упруга и шелковиста их поверхность, — и думал о войне на море.
Земля, какой бы она ни была — замерзшей, покрытой грязью или травой, каменистая, песчаная или болотистая, — все равно земля. Она примет упавшего без сознания раненого, прикроет его от вражеских взоров и пуль, продержит его на своей груди, пока он не придет в сознание или не найдут его санитары…
Море безжалостно. Упади, потеряв память на секунду, оно ворвется в легкие, задушит, как палач, скрутит судорогами руки и ноги, даже не даст простонать — поглотит в своей пучине. Море стремится просочиться в крохотные щели в бортах, оно врывается водопадом через пробоину. Дорого моряки платят морю за то, что оно носит их на своей поверхности.
Поэтому так дружны моряки, поэтому в бою держатся вместе до последнего дыхания. На корабле судьба у всех одна; она не считается с табелем о рангах. Море поглощает матросов из крепостных крестьян и адмиралов из знатного рода.
В полевом бою кто-то может отсидеться в яме или за камнем, укрываться за стволами деревьев, держаться не впереди, а сзади. Трус даже может убежать с поля боя незамеченным…
В море с корабля никуда не убежишь, и во время боя сидеть в трюме ничуть не безопаснее, чем находиться на верхней палубе; на корабле негде и не к чему прятаться. На корабле в бою, смелый ты или трус, остается одно: сражаться вместе с товарищами, сделать все так, чтоб враг потонул скорее, чем твой корабль, иначе — гибель. Вот поэтому, послужив на кораблях, моряки особенно дружны и превыше всего ценят товарищество. Вот поэтому в бою они дерутся как черти, зная, что, если они успеют победить, уцелеют товарищи, если они опоздали, погибнут все — и товарищи и он сам. На корабле, как нигде, человек чувствует, что судьба всего экипажа зависит от одного человека, а судьба каждого человека зависит от действий всего экипажа.
Отряд подходил к Поркалаудду. Оттуда по телеграфу сообщили, что в море на горизонте — отряд неприятельских крейсеров.
Романов приказал потушить все огни, а кочегарам перестать шуровать в топках, чтоб уменьшить искры и дым. Отряд в кильватер шел по шхерному лабиринту, лишенному опознавательных и навигационных знаков. Все держалось только на интуиции командиров и рулевых.
Вот вышли из шхер. С моря накатывалась пологая гладкая зыбь. Канониры и гребцы дремали, прижимаясь друг к другу и ежась от ночной сырости. А ночь была предательски светлой.
Давыдов смотрел, как плавно вздымается и опускается нос канонерки с установленным на нем орудием. Заинтересовавшись, Алексей присел у единорога, следя, куда смотрит ствол. Ствол смотрел то в небо, то в ближайшую к носу волну. Вот и попробуй метко стрелять, когда орудийный ствол не стоит на месте, а все время ходит вверх-вниз, вправо-влево. Неужели ничего нельзя придумать? Канонир не может на глазок определить момент выстрела, когда орудие какое-то неуловимое мгновение смотрит на цель.
