Итак, я еду с основным штатным экипажем теплохода, закончившим месячный отдых после полугодового заграничного плавания. Сейчас на судне его подменяет специальный подменный экипаж. Все это необычно: судно, как я знаю, идет где-то в Восточно-Китайском море, а команда его мчится на электричке в порт Находку — и пути их должны скреститься где-то в японском порту.
Поезд из Владивостока приходит на станцию Тихоокеанская затемно. На перроне, слабо освещенном желтоватым светом электрических фонарей, грузный мужчина, лет под шестьдесят, в канадке и шапке, оглядывает идущих к нему от вагонов моряков с чемоданами и сумками в руках. Это капитан Михаил Романович Кравец, человек, о котором я немало наслышан как о моряке старой школы, командире деловом, но чрезвычайно суровом, работать с которым нелегко. Кто-то даже сказал мне: «Не повезло вам…»
А я не против суровости «мореманов» старой школы. Характеры их формировались в те годы, когда самый далекий тыл на море вдруг превращался в охваченную огнем передовую. Моряки после вахты отдыхали, не снимая робы, в стальных гнездах эрликонов, а слова «комфорт» и «безопасность» не много стоили без ежедневной, бескомпромиссной борьбы за живучесть судна, экипажа и сохранность важного для фронта груза. Да, они суровы, и, пожалуй, порой излишне, но кто упрекнет седого ветерана за то, что он, выйдя на вахту, не потерпит ни малейшего упущения по службе, ибо сам видел, чего стоит нерадивость в иных условиях?
Михаил Романович Кравец плавать начал задолго до войны, а когда развернулись боевые действия, он участвовал в проводке конвоев на Севере, в том числе и трагического конвоя «ПЕКЮ-17»[1]. Зная об этом, я испытывал глубокое уважение к человеку, который с честью прошел через все испытания и не изменил своему делу.
— Все собрались? — Это голос капитана с привычно жесткими, повелительными интонациями. — Быстро пошли к Трансфлоту!
Цепочка в сорок с лишним человек растянулась по дороге к порту, где около морского вокзала уже стоит пассажирский лайнер «Феликс Дзержинский», отходящий сегодня в Иокогаму. Погода тихая, и мороз чуть-чуть пощипывает уши — это совсем не то, что во Владивостоке, где нас провожали на продутом ледяными ветрами перроне. Утро занимается над Находкой — солнечное, веселое, голубоглазое утро последнего февральского дня. Завтра — первый день весны, мы встретим его в море.
Теплоход принимает пассажиров. Их сегодня немного: кроме нас, в таможенном зале находятся несколько японских дельцов, в легких плащиках, белых сорочках, с неизменными фотокамерами, да десять — пятнадцать туристов европейского вида. Среди них выделяется заросший до глаз бородой длинноволосый детина в сажень ростом, в громадных стоптанных ботинках и с мешком за плечами. «Американец», — представляется он в таможне и предъявляет свои пожитки.
Миловидные девушки в форменных костюмах разводят нас по каютам; судовое радио на русском, японском и английском языках поздравляет пассажиров с прибытием на борт теплохода и желает им счастливого путешествия.
Отданы швартовы — и теплоход медленно отходит от причала. Разворачивается перед нами голубое зеркало огромной бухты и сбегающие к самой кромке берега кварталы Находки. Города Находки!
