С проклятиями выдергивая валенки из сугробов, Саша потащился дальше. Сейчас главной движущей силой была мысль о близком отдыхе.
«Забраться бы в барак, раздеться… отдохнуть, а потом чаю: два-три стакана самого крепкого… Камелек докрасна раскалю», — мечтал Падорин, борясь за каждый шаг.
Наконец показались темные тени жилых построек с веселыми огоньками окон. Где-то совсем близко залаяли собаки.
К удивлению Саши, старик, оставив в стороне свет и тепло, направился к берегу. Там, покрытые снегом, зимовали большие баржи, опрокинутые вверх дном.
Призывно махнув Падорину рукой, попутчик с неожиданной резвостью заполз под ближайшую баржу, уложил собаку, лег сам, удобно пристроив голову на мохнатом ее брюхе.
Все еще не веря своим глазам, Падорин подошел к барже.
— Батя, разве здесь отдохнешь? — став на четвереньки, обиженно сказал он. — Пойдемте в барак. Если это шутка…
— Шутка? — удивился попутчик, подняв голову. — Ложитесь рядом. Ежели теперь в барак — дальше нам ходу не будет, разомлеем в тепле, и все тут.
— Ноги поднять не могу, — взмолился Падорин, — как чужие стали…
Голоса разговаривавших гудели под деревянными сводами, словно в пустой бочке.
— Ежели вам не к спеху, молодой человек, идите в барак, а у меня в полночь бригады сменяются, — ответил старик и отвернулся.
Саша не сразу отрешился от мысли отдохнуть в тепле. Постояв в неудобной позе, совсем не убежденный, он покорно влез под баржу, улегся рядом со стариком. Попутчика Падорину терять не хотелось. Положив голову на твердый валун, он погрузился в невеселые мысли.
Яростный порыв ветра ударил по барже, бросил на лежавших людей холодное облако мелкого сухого снега. Под напором ветра деревянный свод зашатался. Гулко заплакал, застонал ветер в деревянной обшивке.
Прислушиваясь к завываниям ветра, Падорин тяжело вздохнул.
Как он мог так глупо ревновать Татьянку? Откуда это взялось? Саша старался вспомнить все до мельчайших подробностей. «Толстомясый циник Снегирев виноват», — со стыдом думал он.
— Эх, если бы не ветер… Сидел бы сейчас в теплой комнате и Татьянку обнимал, — закончил вслух он свои мысли.
— Молодой человек, — тотчас отозвался старик, — разве умные люди в валенках по такому снегу ходят? А позвольте спросить, что, собственно говоря, заставило вас пуститься в столь трудный путь? — В голосе старика слышались иронические нотки.
— Я моряк, батя, — с достоинством ответил Падорин. — А моряки свой корабль в беде не оставляют. Не положено.
— Гм… похвально. А какая беда стряслась, если сие не тайна, с вашим кораблем?
Саша не сразу ответил.
— Видите ли, я помощник капитана на ледоколе «Богатырь». Ледокол недалеко от Титовки стоит, во льду. Заведую электронавигационными приборами… Поднялся ветер, корабль должен быть в готовности, а я… Словом, без меня приборы не будут работать.
— Тогда, молодой человек, надо торопиться, — забеспокоился старик. — Не однажды случалось, в одночасье лед взламывало. Я в этих местах всю свою жизнь прожил, знаю.
— А вы, батя, по какому делу спешите?
— Я табельщиком работаю, в Александровске у сына гостил. В полночь мои ребята в смену заступят, уголек грузить, так вот… Одним словом, опоздать мне никак нельзя… Не положено, — ухмыляясь, добавил старик.
Табельщик. Падорин сконфуженно кашлянул — слишком обыденной казалась ему работа старика, и вместе с тем то, что Саша считал чуть ли не подвигом, для него, видать, не являлось трудным делом. «Надо бы мне лыжами больше заниматься, а я на шахматы налегал», — с горечью думал он.
Новый порыв ветра потряс баржу. Сноп огненных искр вырвался из трубы ближнего барака и мгновенно растаял в холодной темноте.
— Успеем ли дойти, силен «сибиряк», — прислушиваясь к завыванию ветра, торопил старик, — взломало, поди, припай.
— Мне нельзя опоздать, — твердо сказал Падорин, поспешно вылезая из-под баржи. — Пойдемте…
Ветер метался по снежным просторам. Порывы снежного вихря тучами вздымали мелкий снег. Борясь с метелью, долго шли по сугробам табельщик с собакой на поводке и штурман ледокола «Богатырь».
В Титовке Падорин распрощался со стариком. Он не помнил, как добрался до ледокола. Будто гора свалилась с плеч его, когда он увидел сквозь снежную пелену огни родного корабля. Рядом проглядывал темный корпус безжизненной «Рязани».
Словно новогодний Дед-Мороз, весь засыпанный снегом, сияя огнями, неподвижно стоял «Богатырь». Казалось, ледокол слился со льдом, вмерз в него накрепко, и никакая сила не сможет вернуть кораблю свободу, сдвинуть с места.
Как хорошо показалось Саше на родном ледоколе! Чисто, тепло, всюду яркий электрический свет. Оставляя заснеженными валенками следы на ковровых дорожках, пошатываясь от усталости, он спустился вниз и скрылся за дверью гирорубки. Загудели моторы, зашевелились стрелки приборов. Снова оживал для чудесной жизни гирокомпас. Ось ротора, медленно сокращая колебания, приходила в меридиан. Падорин похлопал ладонью прибор по стеклянной крышке и радостно засмеялся.
А за железными стенками корабля по-прежнему свирепо завывал норд-вест, холодными струйками врываясь в каюту через решетки вентилятора.
