— Нет, слишком мало времени для толстых книг… — Он устраивается с журналом на диване. Длинноногий, сутулый, в своей более чем заношенной одежде, американец производит тем не менее впечатление весьма симпатичного человека. Наверное, глаза его делают таким. Светлые и немного грустные глаза тридцатилетнего, узнавшего жизнь человека. Найдя удобный повод, знакомлюсь с ним.
Мак Сталь — лесничий из Напервилля, штат Иллинойс, — оказался отнюдь не хиппи, а путешествующим бессребреником. Он с заметным презрением отзывается о распространившемся на Западе племени бездельников.
— Я американец и уважаю труд. Одежда? — Голубые глаза его добродушно прищурились в улыбке. — Велл… Я знаю, это не легко объяснить. Понимаете, если новая марка автомашины заменяет рекомендацию, я не хочу иметь машины. У нас покупают в кредит дом, цветной ти-ви[2], породистую собаку или обстановку на кухню — я не покупаю ничего. Собака у меня есть, но она не породистая, и я не покупал ее в кредит… И одежда на мне не годится для рекомендаций. То, что на мне, это все. — С усмешкой он оттягивает застиранную темно-синюю рубашку из бумажного трикотажа, дырочки зашиты по-мужски: неумело, белыми нитками. — Я надеюсь, одежда не мешает моим друзьям видеть во мне человека. Я человек, инженер-лесничий Мак Сталь, вот и все.
— Любите путешествовать?
— Хочу знать правду о мире.
— Очевидец?
— Совершенно точно, очевидец. Хочу видеть все сам, без прикрас и без лжи. Каждый год надеваю свои ботинки, беру рюкзак и отправляюсь по земле.
Бородатый лесничий побывал в Канаде и Южной Америке, Австралии и Африке, объездил Европу и посетил Советский Союз.
— Что же вы увидели, мистер Сталь?
— О, немало! У нас еще водятся бумагомараки, которые все беды готовы свалить на коммунистов. Голод в Африке — коммунисты виноваты. Индейцы восстали — опять коммунисты. На кого рассчитывают эти писаки? Во всяком случае, меня они не проведут, я все вижу своими глазами. И меня не надо агитировать, я сам понял дела коммунистов. Вы строите великую страну, вот что я скажу.
Вечером в музыкальном салоне концерт самодеятельного коллектива теплохода. Праздничная и элегантная появилась перед пассажирами Нина Бобылева — начальник веселого цеха. Непринужденно заговорила на английском, представляя оркестр, а потом под его аккомпанемент сама спела низким голосом «Сиртаки».
Грянул вальс в аранжировке руководителя оркестра Валерия Лысенко.
А за бортом дышит и трется о стальной корпус погруженный в ночь и туман океан. И теплоход мчится навстречу мгле. И вахтенные на своих местах. Будьте спокойны, пассажиры!
Из многих радостей, которыми мать-природа щедро наделила людей, одна из самых больших — радость познания нового, острое удовольствие от встречи с неизвестным. Морякам хорошо знакомо чувство, которое охватывает человека, получившего возможность лично познакомиться с тем, о чем другие лишь слышали или читали. В этом, мне кажется, скрыта одна из причин привязанности к тяжелой и совсем не «выгодной» профессии моряка, полной лишений. Не раз доводилось слышать недоуменные вопросы моряку.
— Послушай, что ты все плаваешь? Сам — в море, семья — на берегу, заработки — те же самые… Что ты не спишешься?
— Спишусь, — соглашается моряк, — обязательно спишусь. Надоело! — И видно: не притворяется, искренне высказывает накопившуюся тоску по спокойной береговой жизни — без вахт и авралов, без тягостных расставаний и месяцев ожиданий, без вечной «готовности номер один».
Но проходит год и два — и снова встречаешь этого моряка, а он, оказывается, только что пришел из дальнего рейса. И в разговоре, между прочим, сообщит, что в Лондоне встретил Гришку с такого-то танкера, а в Гаване они стояли вместе с Иваном, он сейчас на таком-то лесовозе, и видишь, что человек пришел в гости, а настоящий дом его там, что через месяц-другой запросится он снова в море. Так и будет плавать, пока есть силы. И если он в разговоре с матерым береговиком, расслабившись, поддакнет когда-нибудь насчет того, что хорошо бы посидеть возле речки у костра да попить чайку с медом на собственной даче, и брякнет, не подумавши: «Надоело!» — не верьте в эту минуту моряку. Не хочет он списываться. Уходят с флота по большей части новички, хлебнувшие раз-два соленого ветра да сбегавшие в Гонконге на базар за модными джинсами и на этом порешившие закруглить свою морскую карьеру.
Большинство же моряков, которых я знаю, из породы преданных своей профессии людей. Они не преминут поиронизировать насчет «романтики», они посетуют, что «раньше» плавать было легче и интереснее и моряки были покрепче; послушав их, можно иногда подумать, что перед вами явный враг морского дела. Остается непонятным только одно: почему этот человек не хочет идти на берег, где он всегда найдет себе место? Нет, не спишется на берег моряк, если его не принудят к этому чрезвычайные обстоятельства!
Капитан Ощерин стоит у окна рулевой рубки, наблюдая за рыбацкими ботами, усеявшими море до горизонта.
— Право руля! Полборта право! Так, хорошо… Так держать!
