Козыренко ходил из угла в угол, мерил маленькую комнату своими длинными ногами.
— Парень хороший, — сказал он. — Очень хороший парень. Тихий, аккуратный. Любое поручение выполнит.
— А я разве говорю, что плохой, — Майоров встал и тоже заходил по комнате навстречу Козыренко. — Отличный парень. Но болезнь есть болезнь. Не можем мы его все время дневальным или дежурным по кухне ставить. Он гордый, сразу поймет.
— Нехорошо как получается, — Козыренко поморщился, как от зубной боли, — что ж его, комиссовать? Для парня ведь будет удар. Как хотите, а я предлагаю подождать. Может, вылечится потихоньку…
— У нас ведь застава, а не дом отдыха. — Майоров сел, крепко запустил руки в чуть седоватые волосы. — И ты, Валерий Сергеевич, сам это отлично понимаешь. Мы ведь его из госпиталя фактически на поруки взяли. Так или нет? Нас врачи предупреждали, что шок может повториться. Предлагали комиссовать. А мы взяли. Надеялись, что время все изменит. Но вот не получается. И если мы ему здесь особые тепличные условия создадим — для него это будет еще большая травма.
— Я согласен с капитаном, — сказал старшина.
Козыренко остановился, стал глядеть в затянутое изморозью окно. Крепкий затылок его напрягся, окаменел.
— Я свяжусь с округом, — добавил Майоров. — Попросим перевести его на материк, на другую заставу или в комендатуру, чтобы человек мог дослужить хорошо. Оформим как приказ командования.
— Что ж, — Козыренко сел сдаваясь, — раз другого выхода нет. Только проводить нужно хорошо, с почетом.
— Само собой, — капитан улыбнулся сдержанно.
— Дружок его, Бойко, переживать будет, — заметил старшина.
Вроде кончилась долгая трудная зима.
В небе сквозь залежи облаков проглядывали синие окна, снежные навалы стекали мутной глинистой водой в океан. Дымились, высыхая, скалы.
Порой еще северный ветер нес черные, клочковатые тучи, сыпал снежной крупой, ревел по-звериному. Но голос у него уже срывался. Все полнее наливался упругой зеленоватой синевой океан. Сейнеры и траулеры весело подпрыгивали на свежей волне, шли на промысел.
Бойко вышел из домика, зажмурился от майского солнца, которое брызгало даже из-под ног, отражаясь в лужах. «Михаил Поддубный» уже покинул будку, сидел на своем месте на цепи. Шерсть на тощих боках свалялась клочьями, но маленькие черные глазки блестели азартно. Увидев, что Иван не выказывает желания побороться, медведь лег на бок и раскинул лапы, как курортник, принимающий солнечные ванны.
Бойко заглянул в коровник, Марица мерно жевала, хрустела сеном. Взглянула на него спокойными влажными глазами. Иван погладил ее по шершавой ложбинке между рогами — умница, славная! А он еще злился на нее, чудак…
А вот чайка Вера улетела. Может быть, она теперь среди вон тех крикливых и возбужденных птиц, которые носятся над пенным кормовым буруном маленького сейнера.
Через час заступать в наряд. Нужно еще подшить воротничок и написать письмо. Завтра должен прилететь вертолет, забрать почту…
— Наряд на пляж, готовиться на инструктаж! — в рифму громко пропел Козыренко, молодцевато вышагивая по двору. Солнце отражалось в начищенных сапогах.
Бойко подошел к обрыву, вглядываясь в синеву океана. Белое пятнышко на горизонте привлекло его внимание. Привычным движением навел бинокль: в голубоватом стекле возник размытый по краям белый контур теплохода. Круглая корма его была обращена к берегу — он шел в открытый океан. Иван опустил бинокль.
Неделю назад таким же теплоходом уехал Рашид.
…С Исхаковым прощались всей заставой. Растроганно молчали, когда капитан перед строем зачитал приказ о переводе и вручил ему грамоту. Рашид держался молодцом — ничем не выдал волнения. И только когда сдавал автомат, губы задрожали. Справился, выдавил улыбку:
— Меня не подводил, товарищ старшина. Других не подведет, а?
— Не подведет, Рашид, — серьезно ответил Дятлов и бережно поставил автомат в пирамиду.
Бойко со старшиной поехали провожать его в порт. Теплоход стоял у стенки, презрительно возвышаясь над черномазыми буксирами, разномастными сейнерами и прочей портовой мелочью. Он словно рвался скорей отойти от низких пакгаузов, угольных куч, мазутной береговой воды.
— С комфортом поедешь, Рашид, — сказал старшина.
Исхаков кивнул.
До отплытия оставалось несколько минут. Последние пассажиры торопливо взбирались по трапу.
Дятлов деликатно отошел в сторону.
Они, молча, стояли друг против друга. Все уже было сказано по дороге: писать, не терять друг друга из виду, после армии — встретиться, это железно…
— Ты сигареты взял? — спросил Бойко.
— Взял, Ваня.
— А то у меня болгарские есть с фильтром.
Ветер гнал вдоль пирса клочки бумаги, где-то работала лебедка.
Внезапно они вздрогнули — басом заревел теплоход. И разом шагнули навстречу, стиснули друг друга в отчаянном объятии. И когда Исхаков побежал, придерживая фуражку, по трапу, маленький на фоне двухэтажных палуб, Иван отвернулся, зажмурился, сморщил лицо, словно угольная пыль забилась в уголки глаз.
Какой-то пласт жизни отрывался, уходил навсегда с этим белым теплоходом, и черная морская вода дымилась в расширяющейся трещине.