— Везет некоторым военным, — сказал Сысоев. — В настоящий кинотеатр сходишь. Купи мне в военторге хорошую щетку.
— А мне бритву, — подхватил Гогуа. — «Харьков».
У Гогуа была самая громкая в казарме электробритва. Ему ее смастерил из разных частей приятель-электрослесарь. Когда она вгрызалась в черную щетину Гогуа, казалось, что работает комбайн. Осмоловский уверял, что она забирает тридцать процентов всей электроэнергии. Сысоев предлагал начать подписку для сбора средств на новую бритву.
— Ваня, в госпиталь к Нине зайди, — сказал Исхаков. — Привет передай. Возвращайся скорей, ладно?
…Никакой Нины Бойко не повидал. Спортивная лыжная база была в десяти километрах от порта, в лесу. В город они ездили всего один раз на встречу с олимпийцами. Туда и обратно.
Время было расписано по минутам. С утра в новеньких спортивных костюмах отправлялись на тренировки, после обеда отдыхали, готовили лыжи, потом занимались самоподготовкой, рано ложились спать. Через день по вечерам им крутили фильмы — больше спортивные или мультипликационные. Ребята собрались с разных застав, почти все разрядники, и Бойко робел в их присутствии.
Первые дни он отсыпался после трудных месяцев службы. Но вскоре стал замечать, что скучает от этой праздничной жизни, что его тянет на продутый ветрами пятачок, к знакомому океанскому обрыву. «На тебя не угодишь, Ваня, — думал скептически, — потом жалеть будешь».
На соревнованиях Бойко выступил неплохо, занял четвертое место, опередив нескольких разрядников и даже одного кандидата в мастера. Оставалась еще командная лыжная гонка, куда его включили.
…Перед самыми соревнованиями ему передали письмо из дома — первое после долгого зимнего перерыва. Он схватил его с жадностью, сел в уголок, начал читать.
Сестра Вероника писала, что дома все в порядке. Она с мужем и сыном живут теперь у матери, мама чувствует себя лучше, ходит, помогает по хозяйству. Ждет Ваню в отпуск.
Писала, что в поселковый Совет пришло письмо с заставы. Командование поздравляло мать с Ваниными успехами по охране границы. Так что он теперь в поселке известный человек. Поселковый Совет сделал им новую крышу, помог с дровами. Их соседка Валентина шлет ему привет. Неплохо, чтобы Ваня сам ей написал. Внизу мать приписала трудным своим почерком: «Сыночек, здравствуй. Здоровье мое идет на поправку. Во сне тебя вижу, какой ты стал взрослый и хороший. Приезжай, буду ждать. Поклон твоему начальству».
Бойко снова прочитал письмо, усмехнулся, бережно разгладил на сгибах, где тетрадный лист уже потерся — длинную дорогу прошло письмо, спрятал в тумбочку.
Представил себе мать, склонившуюся над шитьем: строгий пробор в темных волосах (лампа высвечивает тонкие блестки седины), белую кофту с вылинявшим украинским узором, руки с узловатыми припухшими суставами. Подумал, что мало жалел мать, что теперь жалел бы больше, очень жалел бы. И сейчас же, словно устыдившись этой нежности, привычно и насмешливо подумал: «Готово, раскис». И снова порадовался: «Хорошо, что сестра сейчас возле матери и той не так одиноко и тоскливо!..»
Потом мысли перенеслись к соседке Вале. Усмехнулся, вспомнив ее выщипанные в ниточку брови и мелкую завивку, от которой всегда пахло паленым. Валя работала в сельпо и уже давно строила ему глазки. Ребята говорили, что у него дело верное. А ему было почему-то не по себе, когда она окликала его с порога и кокетливо заглядывала в глаза… Но сейчас даже мысли о ней казались приятными.
«Эх, в отпуск бы», — размечтался.
И сразу же нарисовал себе, как они с Рашидом неторопливо идут по улицам родного поселка, в новеньких зеленых фуражках, со сдержанно строгими лицами — отпускники. «Знакомьтесь, мой друг — Рашид Исхаков. Вместе на границе охраняем ваш сон и покой». — «Как служба?» — «Идет потихоньку». — «Далеко служите, если не секрет?» — «Дальше некуда». — «Заходите в гости». — «Спасибо, постараемся…» И так же неторопливо, в ногу идут дальше. А возле кинотеатра уже стоят девчата и делают вид, что внимательно разглядывают афишу.
— Ты что лыбишься, Бойко, словно олимпийскую медаль получил? — окликнул его сосед по койке.
— Еще получу, — ответил Иван.
— Так что будем делать? — сказал Майоров и посмотрел на Козыренко и Дятлова. Они сидели втроем в маленькой комнатке штаба.
Козыренко только пришел с проверки постов, румяное с морозца лицо его лоснилось, ушанка лежала на столе. Полушубок он сбросил на спинку стула.
— Об Исхакове речь? — спросил он.
— О нем, — Майоров затянулся, выпустил дым, аккуратно стряхнул пепел. — Неладно с ним. Дневальный уже два раза докладывал: спит беспокойно, вскакивает. Вроде как бредит, и все насчет пурги.
— Насчет чего? — не понял Козыренко.
— Насчет пурги, снега.
— Метели боится, — пояснил старшина.
— Это у него с того дня, — сказал Майоров. — Парень с юга. Нашей пурги никогда не видел. На пост ищет — на небо смотрит. Другие солдаты видят, этого не скроешь. Неладно, в общем.
— Может, пройдет? — выразил надежду Козыренко.
— Да вот не проходит. А зима только началась.
— Это точно, — вставил старшина, — самые метели впереди.