Гогуа, похожий в маскхалате на огромного снеговика, послушно выкатился, тараща черные глаза и старательно работая палками. Автомат казался непривычно маленьким на его могучей груди. Неуклюже пошел по лыжне. Лыжи то и дело разъезжались. Чем-то неуловимо напоминал он медведя на задних лапах. Бойко сжал зубы, чтобы не фыркнуть. По глазам стоящих в строю видел, что и они еле сдерживаются. Старшина безучастно стоял в стороне, курил, сняв рукавицу.
— Стой, Гогуа.
Иван подъехал к нему. От Гогуа валил пар, как от самовара.
— Ногу сгибай вот так. Не дави, что есть силы. Синхронно старайся, понял? Не торопись…
Гогуа согласно кивал отдуваясь. Лицо его выражало величайшую готовность сделать все, что ему скажут, лишь бы усмирить разъезжавшиеся лыжи. Сказал жалобно:
— Дьявол их забери, не слушаются.
— Ничего, получится. Давай потихоньку.
Гогуа сделал зверское лицо и вдруг, яростно оттолкнувшись, заскользил вниз по склону. Несколько секунд он катился, подняв палки, потом покачнулся, забалансировал отчаянно и рухнул в снег, тяжело перевалившись через голову.
Кто-то ахнул. «Вот тебе и руководитель», — пронеслось в голове у Бойко. Не оглядываясь, он понесся вниз, на помощь. Гогуа лежал на спине, раскинув ноги с лыжами, словно противотанковые надолбы. Лицо его было запорошено снегом. «Не дай бог, сломал ногу» — холодея, подумал Иван.
— Как ты, Рашид? Не ушибся?
Гогуа медленно поднялся, отряхивая снег, буркнул:
— Все тебе Рашид мерещится.
Исхаков вернулся только под Новый год.
В это утро Бойко дежурил на том самом посту наблюдения, где когда-то принял нерпу за нарушителя. Домик-времянку утеплили, в углу поставили печку, но ветер все-таки задувал в щели, и Иван то и дело принимался постукивать валенками, согревая ноги. Донимали пальцы на руках, особенно правый указательный — видимо, ему тогда, во время пурги, досталось больше всех. Перед тем, как крутить колесико наводки на бинокле, снимал перчатку, отогревал пальцы дыханием.
Три цвета господствовало в окружающем мире: белый, серый и черный.
Белыми были сопки, дальний, косо срезанный конус вулкана. Белесым было небо, уже много дней не видевшее солнца. Черными были облизанные волнами камни у самой воды и острые ребра прибрежных скал, где снег не держался из-за ветра. Оловянно-серым был океан. Казалось, его волны вот-вот остановятся, застынут на бегу. Но они продолжали с тупой и унылой яростью обрушиваться на берег.
В этом однообразном пейзаже была своя жестокая красота.
Бойко обшаривал окулярами дальние скалы, когда дверь распахнулась и в нее втиснулся старшина. Махнул рукой вытянувшемуся Ивану, стал стаскивать скрипучие лыжи. В домике остро запахло снегом.
Дятлов был в белом маскхалате, но из-под него виднелся пестрый шарф, явно невоенного образца. «Жена связала», — догадался Бойко и сейчас же привычно подумал: «Демаскирует».
— Погреюсь у тебя, ветер собачий. Не возражаешь?
Иван не возражал.
Старшина лениво полистал журнал наблюдений, потом отложил его и неожиданно посмотрел на Бойко хитроватым и вместе с тем торжественным взглядом. «Неспроста пришел», — мелькнуло у Ивана.
— Сколько на твоих серебряных?
Иван, недоумевая, посмотрел на свои часы — у Дятлова на запястье поблескивал хронометр. Что он, время хочет сверить? Было двадцать минут четвертого.
— С Новым годом вас, товарищ Бойко, — сказал старшина, подымаясь во весь рост. Улыбка раздвинула его твердые губы: был доволен, что застал Ивана врасплох. — Уже двадцать минут, как наступил.
Верно! Ведь сегодня тридцать первое декабря. Он и забыл, что у них все раньше. У них уже — первое. Они — первые! Самые первые…
— Вас тоже, товарищ старшина.
— От лица командования — новогодний подарок. Чтоб быстрей служба шла.
Протянул Бойко плитку шоколада в золотистой обертке и два апельсина. От их прохладных оранжевых шкурок нежно пахло далекими южными рощами.
— У нас выгодная местность, — сказал старшина. — Два раза можно Новый год встречать. Завтра встретим вместе с москвичами.
И, уже надевая лыжи, словно вспомнив, бросил:
— Там твой дружок Исхаков вернулся.
Исхаков был какой-то новый, похудевший, наголо остриженный, с незнакомой, словно виноватой улыбкой.
Он стоял среди обступивших его ребят, слегка наклонив голову, точно прислушиваясь к чему-то давно забытому, глаза его перебегали по лицам с добрым и немного беспомощным выражением.
Увидя Бойко, радостно шагнул к нему навстречу, но при всех сдержанно поздоровался за руку. Иван невольно ослабил заготовленное бурное рукопожатие, почувствовав в своих пальцах тонкую ладонь Рашида. «Долго, однако, болел», — подумал с тревожной нежностью.
Ночью, когда в казарме крепко спала вернувшаяся с наряда смена, Рашид порывисто вскочил и сел на койку к Ивану.
— Ваня, — Исхаков, белея в темноте нательной рубашкой, приблизил жаркое лицо, заговорил горячо и быстро: — Ты теперь мой друг навсегда. Что хочешь для тебя сделаю… Мой дом — твой дом… Навсегда, Ваня.