И тут же подступал мужской неуютный быт: под столом лежали гантели и самодельный эспандер, в углу стояли лыжи и старенький спиннинг. Большая морская раковина, приспособленная под пепельницу, была полна окурков.
На столе под стеклом снова фотографии: сослуживцы, сам старшина, совсем молодой, без фуражки, и опять жена в разных видах — в летнем платье на берегу какой-то речки, возле домика на заставе, в кухне с матерью.
Старшина заметил, что Бойко разглядывает фотографии, усмехнулся:
— Ну как, нравится?
— Ничего, — смутился Иван.
— Небось зазноба дома есть?
— Не завел еще, — Бойко почувствовал, что краснеет, строго нахмурился, отошел от стола. «Беседа о личной жизни», — подумал сердито. Но старшина не унимался.
— Значит, заведешь. Какая-нибудь присушит. И оглянуться не успеешь.
— Ничего, потерплю, не к спеху.
— Я тоже так думал. Да вышло по-другому, браток. — Дятлов улыбался покровительственно. — Вот в отпуск съездишь и — готово…
Иван пожал плечами, усмехнулся, мол, поживем, увидим.
Но старшина не угадал — случилось все еще до отпуска…
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Событие это было запланировано — в День пограничника на заставу приехали шефы из рыбацкого колхоза, ближайшего соседа за мыском. Колхоз был знаменитый, первый в здешних местах. Гостей ждали давно.
Шефов приехало шестеро: две девушки и четверо парней.
Организацию встречи взял на себя Козыренко. С утра он бегал и суетился, даже его франтоватые бачки шевелились от возбуждения. И он, в общем-то, не ударил в грязь лицом.
Гостям показали пограничное хозяйство, сводили на соседний маяк, где молодой смотритель со шкиперской бородкой объяснил им устройство мигалки последнего образца. «Михаил Поддубный» тоже оказался на высоте и к концу визита только слабо урчал, перегруженный сахаром.
Потом все собрались в ленинской комнате. Здесь накрыли стол для праздничного ужина. Бойко сменился поздно и застал торжество в самом разгаре.
В ленинской комнате было непривычно светло от новой пятьсот-свечовки. Ребята сидели в отутюженных мундирах с полными наборами нагрудных знаков, раскрасневшиеся от тепла и волнения, с напряженно-серьезными лицами, стараясь спрятать руки, праздно лежащие на коленях. «Будто к присяге готовятся», — усмехнулся Бойко. Гости сидели напротив и тоже томились.
Пожалуй, только Козыренко чувствовал себя, как рыба в воде. Он скользил от стола к столу, громко объявлял номера художественной самодеятельности, и сам, слегка завывая, прочел стихи Симонова. Потом столы сдвинули, и Козыренко объявил танцы. Но ребята жались по углам — танком не сдвинешь.
Положение спас старшина: тряхнул стариной, оторвал под баян «цыганочку». Все заулыбались, захлопали. За ним на середину вышел лоснящийся от волнения Гогуа. С неожиданной для его грузного тела легкостью пошел на носках по кругу, сердито блестя глазами, гикнул, закружился в залихватской лезгинке.
Лед был сломан. Первые пары — сначала мужские, а потом и смешанные — закружились в вальсе на дощатом, чисто вымытом полу.
Иван сидел на стуле в углу и, невольно притоптывая в такт музыке, разглядывал гостей. Парни были как парни — плечистые, чубатые, с крепкими загорелыми руками. Девушки, видимо, подруги, сидели рядом, одетые в одинаковые шерстяные кофты и плиссированные юбки, с одинаковыми высокими прическами. Но сами они были разными.
Одна — миловидная, белозубая, с яркими губами и густыми черными ресницами. От нее трудно было отвести глаза, и она знала это, улыбалась часто и чуть деланно, словно желая сказать: «Ну чем я виновата, что такая красивая?» Ее звали Зоя. Она сразу оказалась в центре внимания, ее часто приглашал танцевать Козыренко, и она танцевала так же броско и красиво, как улыбалась.
Другая в сравнении с ней казалась блеклой и неприметной. Была она тоненькая, невысокая; матово-смуглое, чуть скуластое лицо с чистым высоким лбом было спокойно. Только глаза большие и серые неожиданно освещали его скрытым светом, и тогда оно странно хорошело. Один раз она вдруг быстро и пристально взглянула на Бойко и сейчас же опустила глаза. Продолжалось это одно мгновение, но его вдруг обдало теплой волной. «Славная девушка», — подумал он. Ему вдруг захотелось, чтобы она снова посмотрела в его сторону. Но она словно позабыла о его существовании; только иногда он видел ее высокий лоб или тонкий профиль, когда она поворачивалась к подруге. Танцевала она мало. К ней подкатывался было Козыренко, она, видно, сказала, что то извинительное, чуть покраснела, и он опять пригласил Зою. Тогда Бойко, сам удивляясь своей решительности, подошел к ней.
Девушка чуть растерянно подняла на него глаза, но послушно встала, и он облегченно вздохнул, чувствуя, как сразу вспотели ладони. «Словно семиклассник на танцплощадке», — промелькнуло в голове.
Она танцевала неважно, робко, слабо прижимаясь к нему и глядя ему в грудь. Но ему почему-то было хорошо.
— Вас Надей зовут? — спросил он.
Она кивнула, не подымая глаз.
— А меня Ваней. Так что будем знакомы…
Рука у нее была мягкая, девичья, но на ладошке отчетливо ощущались твердые, как пуговички, мозольки.
— Вы где работаете?