…Бойко вернулся на заставу поздно вечером. Несколько свободных от наряда ребят курили в темноте на пятачке. Прожектор высвечивал дальние скалы, кидал голубой дымящийся луч далеко в океан.
Кто-то тихонько рассказывал. Бойко узнал скрипучий голос Долгунца. Тот до заставы служил на материке, любил «травить» всякие замысловатые истории.
— …возвращаюсь, значит, из увольнения, — говорил Долгунец, — иду полем. Темнеет. До части еще километров шесть. Поле ровное, как доска. Иду и слышу, вроде кто-то дышит за спиной. Оборачиваюсь — волк!
— Ну!
— Вот тебе и ну. Вот как до тебя. Стоит и смотрит. Здоровый такой, с теленка. Я тоже стал. Оружия у меня — никакого. Даже камня нет…
— Попал в переделку, — выдыхает кто-то.
— Решил идти. Двинулся, а он за мной. Остановился, и он стоит. Только пошел, он опять за мной следом. — Долгунец делает волнующую паузу.
— А, может, он тоже из вашей части был? — насмешливый голос старшины.
Хохот вспыхивает, как костер под ветром. Бойко тоже улыбается. Тихонько проходит в казарму. Дежурный, увидя его, деланно свистит.
— Долгонько, однако.
— Ладно, не твоя печаль…
— Что-то ты худой стал, Ваня…
— Кончай!
— Со свежими силами в четыре ноль-ноль заступаете на пост номер два. Старшина подписал.
— Ясно.
Бойко ложится на койку, закидывает руки за голову, закрывает глаза. В темноте перед ним возникает лицо Нади, плывет, пропадает, снова появляется.
Незаметно истаяло короткое лето. Забагровели леса на сопках. Потемнел, взъерошил мягкие складки океан. После частых дождей установились тихие, солнечные дни. Бойко знал: последние перед осенними штормами.
После рыбалки он еще несколько раз урывками виделся с Надей, но главного между ними так и не было сказано. Чувствовал, что и она охотно бывает с ним, иногда замечал ее ответные робко-улыбчивые взгляды, говорил себе: «Сейчас спрошу». И не решался.
Боялся. Боялся отказа.
Она стала для него так дорога, что он страшился, что может произойти это: она наклонит голову, отвернется и скажет негромко: «Нет, Ваня». Или еще как-нибудь. И все кончится. И нельзя будет ничего поправить. И он тянул.
Когда однажды он крепко обнял ее за плечи, она мягко, но решительно освободилась из его рук. Ивану показалось, что его обдали кипятком. С минуту он стоял, ничего не соображая. Потом заговорил хрипло о чем-то постороннем, не зная, куда деть сразу потяжелевшие руки.
Он часами думал об этом. Похудел, почернел. Стал раздражительным и резким. Чуть не заехал в зубы добродушному Сысоеву, когда тот намекнул, что некоторые военные зачастили в поселок…
Только старшина, кажется, понимал его.
Иногда Бойко ловил на себе его внимательный сочувственный взгляд: «Ничего, браток. Перемелется, мука будет». Но Бойко не решался поговорить даже с ним — слишком живым и болючим было то, что он чувствовал.
…Сегодня они с Надей пошли погулять в сторону мыска через сопки. Она ушла прямо с завода, только сняла тяжелый клеенчатый фартук. Смена ее кончалась через час, но подруги и на этот раз выручили.
Когда здоровались, заметил, как слегка дрожит ее маленькая теплая рука с мозольками-пуговичками. Чувствовал, что она тоже ждет разговора. И опять боялся начать. Шли, перебрасываясь незначащими фразами.
Давно кончились последние дома поселка. Мыс выдавался в океан каменным уступом. Пришлось забираться выше, где змеилась тропинка между корявыми скрюченными соснами. Наверху гулял ветер. Надя туже затянула косынку. Смотрели с высоты на темно-синюю всхолмленную громаду океана *, чуть покачиваясь, шел траулер, крошечный, как жук на скатерти.
— Скоро путина пойдет, — сказала Надя. — В три смены работать будем.
Бойко понял: видеться теперь будут редко. И от этого сильнее защемило сердце. Посмотрел на склоненную Надину голову, решил: «Сейчас скажу. Пан или пропал. Сейчас. Вот дойдем до того камня и скажу».
Неожиданно перевалили через верхушку мыса. Внизу открылся до самого горизонта пустынный берег, неровная гряда сопок отжимала к пенистой кайме прибоя узкую черную полосу пляжа.
— Я здесь еще не бывала, — Надя обернулась к нему. — Дикое место какое…
Иван стоял молча: он узнал пляж.
Они сбежали по тропинке на черный, хрустящий песок. Низкие басовые ноты океанского наката здесь были слышнее. Волны шли длинными гребнями, словно атакующие цепи. Никто не мешал здесь океану сводить счеты с сушей. Бойко оглянулся: так и есть. Просто они всегда приезжали на пляж с другой стороны. Вот граница их участка. А там вон, где-то за изгибом берега, постовой домик. Там, где громоздится хаос бурелома, застигла их с Исхаковым снежная буря.
Он замер вдруг, почти физически ощутив летящий в лицо снег, услышал свист пурги и молящий голос Рашида. Почему-то вспомнил отца, который говорил, что его всегда тянуло посмотреть тот окоп, где его ранило…
— Что ты, Ваня?
Бойко словно очнулся. Надя держала его за руку, испуганно заглядывая в глаза. Он проглотил комок, улыбнулся запекшейся улыбкой.
— Вот здесь мы с Рашидом чуть богу душу не отдали…
— С каким Рашидом?
— У меня друг был. Ты его не знаешь.
— Когда это, Ваня?… Ты мне ничего не говорил.