Он жил, считая дни, оставшиеся до демобилизации. А их оставалось еще немало. Трудно сказать, как бы повернулась его дальнейшая жизнь, если б не случилось одно событие местного значения: шофер командира разбил «газик», а сам попал в лазарет. В «газике» обнаружили канистру вина, от самого шофера солидно попахивало (врач лазарета сказала даже, что «можно делать операцию без анестезии»). Карьера его была закончена. Самохин помогал ремонтировать машину и обнаружил такие знания и старательность, что его отрядили временно возить командира. Через месяц никто уже не представлял на этом месте кого-нибудь другого.
Для Самохина началась новая жизнь. Строевой его никто не донимал. Прежние начальники теперь почтительно здоровались с ним, называли Володей и даже Владимиром Потаповичем.
Дни, недели и месяцы катились теперь как по хорошей бетонке. Знай, рули себе.
Ему предложили остаться на сверхсрочную, должность была отличная, командир в нем души не чаял. А он вдруг сорвался — нестерпимо захотелось на родину, в гражданку. В два дня оформился, сыграл с друзьями «отъезжальную» и исчез, словно его не было.
А через три месяца появился снова в городке, определился на квартиру, стал наниматься шофером. Никто так и не узнал, что у него там стряслось в родных местах.
У командира уже был другой шофер, со сверхсрочной, понятно, не получалось после такого виража, да Самохин и не пытался. Работал в совхозе, возил хлопок, потом устроился на строительстве. Зарабатывал неплохо, но жизнью доволен не был. Странно было себе признаться, что тянет к размеренному военному укладу, к подтянутым и строгим людям в защитной одежде.
Старый командир его не забыл — сосватал начальнику военного автопарка. Автопарк обслуживал дальние горные трассы, отбор туда был серьезный. Самохин прошел все комиссии, стал работать и почувствовал, что жизнь снова налаживается.
Если бы раньше сказали Самохину, что останется жить в этом маленьком южном городке у самого подножия ледовых гор, он, наверное бы, недоверчиво улыбнулся. Но вот остался же!
Первое время он тосковал. Тосковал остро и тяжело, не мог видеть пыльных тополей, глинобитных стен; гортанная речь воды в арыках казалась чужой и непонятной.
Вылечили его горы.
Он, равнинный человек, был восхищен и подавлен их сияющей возвышенной красотой. Товарищи смеялись, когда он во время рейса вдруг тормозил где-нибудь на повороте, вылезал, долго осматривался вокруг расширенными от восхищения зрачками. Втихомолку называли его «лунатиком». Вот уже третий год он ездил по этим местам и не мог привыкнуть к их обыденной праздничности.
…Самохин шел и думал: ничего бы не забыть, все-таки едет на четверо суток. Нужно поручить щенка Борьку квартирной хозяйке, дать ей деньги на молоко, взять ватник и фуфайку, надеть ботинки, положить на видное место шерстяные носки (не забыть бы утром!), купить сигареты, проверить инструменты.
Солнце подымалось выше. Из раскрытых ворот рынка доносились пряные запахи дынь, голуби расхаживали возле арыка. А вдали синели горы — неподвижные и загадочные.
3
Во дворе автопарка двое молодых солдат кончали грузить его машину, увязывали брезент; работали лениво, засунув пилотки за пояс, хрустели яблоками.
Самохин всегда стеснялся своего характера. По его понятиям, шоферу полагалось быть резким, насмешливым, самостоятельным. Вот сейчас нужно было шугануть как следует этих сачков, надвинуть козырек на лоб, сказать хрипловато и язвительно: «Ну, кто так работает, алхимики?».
Но он молча, косолапо подошел, отобрал веревку.
— Давай я сам…
Те охотно сели в сторону, в тени, смотрели, как Самохин, сопя, увязывает брезент. Сидели обнявшись, как братья родные, — лень она ведь тоже сближает.
— И куда ты столько яблок везешь, Самохин? — спросил один нараспев, сплевывая семечки.
— Это он будущей теще калым готовит, — отозвался другой, — а то никак не женится.
Оба захохотали радостно. Самохин почувствовал, как краска заливает лицо. Выпрямился, раздувая ноздри, выдавил побелевшими сразу губами:
— Дуйте отсюда, чтобы я вас не видел.
Его широкая, неуклюжая фигура внезапно словно окаменела от сдержанной ярости, на кулаках вздулись жилы. Солдаты испуганно поднялись, поняли, что шутки плохи. Он только подышал им вслед.
Подошел к машине, мельком взглянул в зеркальце, далеко вынесенное на кронштейне: широкое, как блин, лицо, выгоревшие брови, глаза серые, без всякой пристальности. Запускал было усы, но они росли пучками, как кустарник в сухой лощине. Сбрил от греха. Ну кто заглядится на такое лицо?
Одно утешение — машина. Эта не выдаст, не обманет. Он ласково провел рукой по глянцевой поверхности капота. Почувствовал, как досада уходит, растворяется, словно капля масла в бензине.
Машина была обыкновенная, «ЗИЛ», еще сравнительно новая, всего полтора года ездил на ней.
Вначале пришлось повозиться с ней: барахлили жиклёры на высоте, туговато было рулевое управление, травила тормозная система. Поползал под ней, отладил на совесть, все свободное время пропадал в гараже. Зато теперь был доволен, будто непутевого сына вывел в люди.