Я долго не мог уснуть. Как всякому журналисту, мне мерещилась уже в деталях операция поимки диверсанта, и я мысленно видел очерк со сдержанным, но мужественным названием «Схватка на лесной поляне». Я заснул, придумывая очередную фразу…
Со старшим сержантом Рябошапкой и его собакой Альмой мы вышли еще затемно, в третьем часу ночи. Перед походом немного поели и выпили горячего чаю. Я стал было отказываться — есть и пить среди ночи не хотелось, но Рябошапка строго посмотрел на меня, и пришлось подчиниться. Чай у пограничников всегда свежий, очень горячий и очень сладкий.
Пока я допивал дежурный чай, Рябошапка сидел тут же за столом и молча ждал. Был он высокий, костистый, с длинным неулыбчивым лицом. Когда я поблагодарил и встал из-за стола, он критически оглядел меня от сапог до зеленой фуражки (Попов дал мне свою), подтянул ремень на автомате. Потом выпрямился и щегольски поднес руку к козырьку.
— Можно идти, товарищ капитан.
…Мы пошли гуськом по очень узкой, еще не набитой тропинке. Старший сержант шагал почти беззвучно, но очень быстро. Альма, туго натягивая поводок, бежала впереди. Я еле поспевал за ними. Вначале мы шли по открытому месту, затем вошли в лесок.
У меня, как и у Рябошапки, на плече висел автомат — выходить на границу невооруженным не полагалось. Теперь, когда мы шли лесом и каждый куст казался мне притаившимся человеком, рука невольно крепко сжимала автоматное ложе.
Прошло полчаса, час, а старший сержант все так же, не замедляя шаг, шел в темноте. Я вспотел и стал уставать. Автоматный ремень больно резал плечо, и приходилось поминутно поправлять его. Я забыл свои страхи и думал только об одном: когда мы, наконец, придем на место. Мне очень хотелось окликнуть Рябошапку и попросить его сделать хотя бы короткую остановку. Но я понимал, что если сделаю это, то навсегда уроню себя в глазах строгого пограничника.
Я уже раньше присматривался к старшему сержанту Рябошапке и составил о нем определенное мнение. Мне он представлялся образцом исполнительного, ретивого служаки, отлично знающего свое дело, но прямолинейного и лишенного как лирики, так и юмора. Был он неразговорчив и даже угрюм. Это подчеркивалось крепкими скулами и жесткой складкой рта. Глаза у него были черные, почти без блеска. Мне казалось, что ко мне он относится с какой-то обидной снисходительностью, как к человеку, которого приказано уважать, но который сам еще не заслужил этого. Во всяком случае, во время моих выступлений я часто ловил его прямой и неподвижный взгляд, в котором мне чудилось скрытое выжидание.
Я стиснул зубы и решил, что упаду, но не попрошу сделать привал. И вот, когда мне казалось, что сердце мое не выдержит, Рябошапка вдруг остановился. Я по инерции чуть не налетел на него.
— Теперь немного осталось, — тихо сказал он. — К реке вышли.
В тишине я услышал тихий плеск воды. Пахло лесной прелью, мокрой корой, папоротником. Я в изнеможении прислонился к стволу дерева и закрыл глаза. Сердце колотилось, как безумное. Между тем Рябошапка отошел от меня на несколько шагов и что-то тихо сказал Альме. Я понял, что он деликатно дает мне возможность отдышаться. Очень хотелось курить, но я боялся попросить об этом Рябошапку и тем самым сделать какую-нибудь оплошность.
Пользуясь передышкой, я шепотом попробовал выспросить у старшего сержанта о таинственных следах. Но тот отвечал односложно, без особого желания развить тему.
— Когда следы обнаружили?
— Сегодня утром…
— Значит, можно ждать гостя?
— Гостя всегда можно ждать.
— А может, прошел вглубь?
— Вглубь не прошел.
— Точно известно?
— Точно.
— Значит, вернулся?
Рябошапка промолчал, давая понять, что такой вопрос можно было и не задавать.
— А почему считаете, что сегодня ночью сделает попытку?
— Это самое вероятное.
— А может, попытается перейти на другом участке?
— Скорей всего — нет.
— Почему?
— Здесь участок самый подходящий.
— Близко населенный пункт?
— Точно.
Я порадовался своей догадливости. Но пауза вновь затянулась, и я поспешно спросил:
— А следы обычные или ухищренные?
Об ухищренных следах мне сказал Попов, и я решил поразить старшего сержанта своей пограничной эрудицией. Мне показалось, что даже в темноте вижу на губах Рябошапки слегка презрительную складку. Помолчав, он ответил:
— Похоже, ухищренные.
— Значит, мог пользоваться каким-нибудь приспособлением?
— Всякое бывает…
Я почти ликовал в душе. Очерк выстраивался. Я не раз читал о всяких мудреных способах маскировки, к которым прибегают диверсанты. Неужели мне самому предстоит увидеть что-нибудь вроде хитроумного летательного аппарата или мокасин в виде собачьей лапы?
Неохотные и односложные ответы Рябошапки только убеждали меня, что я догадываюсь о чем-то интересном.
…Старший сержант сделал знак, и мы двинулись дальше. Теперь мы шли значительно медленнее и осторожнее. Справа монотонно и глухо шумела река. Деревья редели.
Я вздрогнул, когда впереди, словно из-под земли, вынырнула человеческая фигура, и в тишине негромко, но властно прозвучало:
— Стой!
— Свои, — тихо ответил Рябошапка и, придвинувшись, что-то сказал бойцу. Тот снова растаял в темноте.