Он не знал, что в августовское утро 1941 года в предрассветном сумраке вынырнула близ пустынного берега Варны подводная лодка, и люди с заплечными мешками и автоматами цепочкой вышли через люк, жадно глотая резкий соленый воздух.
Это были болгарские коммунисты-эмигранты, которые высаживались на этот дикий пляж в заросшем камышами устьи реки Камчии, чтобы отсюда начать партизанскую войну против фашистов на родной земле.
Место высадки выбрали не без помощи Агегьяна. Но узнал он об этом только через много лет.
А дела на фронтах не радовали. В октябре немцы ворвались в Крым и обложили Севастополь. Город подвергался ежедневным налетам. Запасная база гидросамолетов была потеряна. Взлетать и садиться в забитых судами бухтах, под огнем вражеской авиации стало нелегким делом.
Но тяжелая летающая лодка Агегьяна по-прежнему почти ежедневно подымалась в воздух. Ее уже несколько раз латали, использовали теперь и как бомбардировщик, и как воздушный транспорт. Из старого экипажа уцелело только два человека…
Если полистать старую летную тетрадь, то можно вспомнить немало…
…Бомбовый удар по вражескому аэродрому близ курортного городка Саки было решено нанести после того, как наша подводная лодка, случайно выплывшая на его траверсе, увидела там необычное скопление самолетов: немцы готовились к массированному налету на Севастополь.
Самолет Агегьяна шел одним из последних, за группой сухопутных бомбардировщиков. На этот раз он нес полную загрузку фугасных и зажигательных бомб. По обыкновению, шел со стороны моря и оказался над целью, когда совсем стемнело.
А над аэродромом кипел настоящий ад. Видимо, немцы, оправившись от неожиданности, пришли в ярость. Светящиеся трассы зенитных снарядов буквально изрешетили небо. Один из наших бомбардировщиков тяжело уходил, таща на крыле язык пламени, и прожекторы, вцепившись в него, высвечивали в темном небе его силуэт, словно на учебном макете.
Агегьяну было ясно, что безнаказанно снизиться для прицельного бомбометания не удастся. Сполохи зенитных разрывов то и дело озаряли кабину. Он взглянул на второго пилота, и тот ответил ему запекшейся, напряженной улыбкой. Она означала: «Ничего не поделаешь, нужно возвращаться».
А что если?… Решение пришло мгновенно, как это нередко бывает в воздухе. Уже после, рассказывая о нем, объясняя детали, он тратил на это много времени. Но сейчас оно вспыхнуло неожиданно и ярко, как сигнальная лампочка на приборной доске.
Он знал, что с этого аэродрома ежедневно вылетает в разведывательный полет над нашим побережьем и возвращается поздно вечером «Хейн-кель-111», знаменитая «рама», ненавистная сердцу зенитчиков из-за своей высотности и неуязвимости. Самолет этот засекали уже не один раз, маршрут его знали до тонкостей. Он летал с немецкой пунктуальностью, по нему можно было проверять часы.
А что если сыграть под «фрица?» В нескольких словах Агегьян объяснил свою мысль штурману и радостно увидел, что тот его понял.
Он повернул ручку триммера, «затяжеляя» винт. Теперь мотор стал реветь прерывисто и натужно, имитируя звук немецкого бомбардировщика. Щелкнул тумблер: на плоскостях летающей лодки зажглись аэронавигационные огни. Она медленно снижалась над вражеским аэродромом, словно прося разрешения на посадку.
Зенитный огонь стих. Наступила тишина. А самолет с включенными огнями — отличная цель для зениток — продолжал снижаться.
Агегьян привычно держал руки на штурвале, а мысли проносились в голове с бешеной скоростью. «Поверят или нет?», «Осветят прожектором или…», «Неужели сейчас ударят из зениток?» Во рту было сухо, сердце колотилось, но страха он не чувствовал. Решил для себя: «Если обнаружат, все равно успею сбросить бомбы…»
Но немцы поверили. Внизу ударил луч прожектора, осветив бетонную посадочную полосу и стоящие вдоль нее самолеты. Луч приглашал его на посадку.
Агегьян до отказа выжал сектор газа. Самолет взревел и почти на бреющем понесся над аэродромом, осыпая его градом бомб и поливая из пулеметов.
Круто взмыл вверх и ушел в сторону моря, набирая высоту. Вслед ему растерянно бухали зенитки. Сделав большой круг, вернулся обратно: с высоты было хорошо видно, как на аэродроме полыхают пожары.
«Обдурил все-таки фрицев Биль», — подумал весело и, сняв шлем, вытер вспотевшее лицо.
Можно было возвращаться в Севастополь.
Второй полет в некотором роде был праздничным, юбилейным — он состоялся 23 февраля 1942 года. Вот краткая запись о нем в летной тетради:
«Дата: февраль 1942 г. Содержание полета: спецзадание.
Высота: 1400-400 метров. Продолжительность полета: 4 часа».
«Спецзадание» расшифровывалось просто: предстояло найти в горах партизан и сбросить им грузы.
К тому времени у партизан ялтинской группировки сложилось нелегкое положение. Они были отрезаны от моря, окружены врагом, теснимы карательными отрядами, испытывали голод, имели раненых. Доставить продовольствие морским путем из Севастополя было невозможно. Оставался воздух…