В довершение Хент назвал ее дамой с ледяным сердцем, испортившей последние дни жизни великого поэта своей сухостью и черствостью, и предположил, что она совершенно не скорбит по Перси, раз буквально с похорон принялась за работу в журнале. Порядочная вдова рыдала бы сорок дней и никого не желала видеть.
Должно быть, Мэри так сильно старалась держаться, так рьяно взялась за дело, пытаясь собрать хоть сколько-нибудь денег для сына, что окружающие решили, что она совершенно равнодушна к судьбе Шелли.
Мэри была поражена услышанным. "Холодное сердце! Верно ли, что у меня холодное сердце? Бог весть! Но никому не пожелаю ледяной пустыни, которой оно окружено. Что ж, зато слезы горячи…" — писала она в своем дневнике.
Нужно было как можно скорее покинуть "гостеприимное" семейство и каким-то образом жить дальше. Ради сына она решилась унизиться и обратиться за помощью к своему свекру, который ненавидел и не желал признавать ее, помочь в этом вопросе неожиданно вызвался Байрон. Понятно, что, если бы Тимоти Шелли выбросил в мусор письмо своей ненавистной невестки, по сути, простолюдинки, сбившей с пути истинного его сына, он вряд ли сделал бы то же самое с письмом лорда.
Гордон действительно вступил в переписку с сером Шелли, но добился только того, что тот соблаговолил выделить внуку небольшое денежное содержание с тем, однако, условием, что мальчика привезут в Англию и отдадут на воспитание человеку, которого выберет сам сер Шелли. Если Мэри выполнит это единственное и последнее условие, баронет обязуется обеспечивать Перси Флоренса, даст ему надлежащее образование, и после тот получит свою часть наследства.
С точки зрения Байрона, предложение было вполне разумным, так как отец не оставил мальчику никакого состояния и не успел сделаться баронетом, но Мэри, потерявшая троих детей, не могла расстаться со своим последним, и единственным, ребенком, не умерев при этом. Предложение баронета было категорически отвергнуто.
Какое-то время после похорон сердца Шелли Байрон действительно снабжал Мэри скромными суммами, а та в благодарность переписывала его поэмы, дабы те приходили к издателю в удобочитаемом виде, но летом 1823 года Байрон и Трелони отправились в Грецию, чтобы примкнуть к повстанцам. Мэри поняла, что пришло время возвращаться на родину.
Перед отъездом богатый Байрон выдал Мэри немного денег на дорогу и гостиницу, а бедный Трелони, должно быть, устыдившись скупости друга, отдал ей почти все, что у него на тот момент было.
"Лорд Байрон отплыл с 50 тысячами фунтов, а Трелони — с пятьюдесятью", — едко прокомментировала Мэри происходящее, провожая Байрона и Трелони в порту.
Теперь Мэри уже ничто не держало в Италии, и, забрав Перси Флоренса, она устремилась в Лондон. Ирония судьбы, теперь Мэри Шелли предстояло делить с сыном ту самую крохотную комнатушку, в которой когда-то они жили с Клэр. Улица Живодеров была готова принять в свои вонючие объятья маленького сына несостоявшегося баронета и некогда бежавшую отсюда Мэри Годвин.
Дорога была долгой и трудной, лето — жарким и дождливым. Останавливаясь в гостиницах, Мэри писала Хенгам, рассказывая об их путешествии и делясь дорожными наблюдениями: "Умоляю, не забывайте в каждом письме ставить У Г., эсквайру, ибо он очень щепетилен по части этикета. Я помню, как несказанно удивился Шелли, когда автор "Политической справедливости" с легким укором осведомился у него, отчего зять адресовал свое письмо мистеру Г.".
Первое время мать и сын действительно остановились в доме Годвинов, где уже не было столь оживленно, как во времена детства и юности Мэри. Дети выросли и разлетелись кто куда. Фенни давно покоилась в могиле, Клэр и ее брат Чарльз находились в Венеции. Вместе с родителями жил только их совместный сын Уильям, сводный брат Мэри, которого она много лет не видела. Казалось бы, все вернулось на круги своя, но только Мэри уже не была прежней. Когда-то бестолковой девицей она часами засиживалась с очередным черным романом, забывая обо всем на свете, теперь она была не просто молодой женщиной всего-то 25 лет отроду, вдовой и матерью, Мэри Шелли была известным писателем и обладателем бесценного архива Шелли, с которым нужно было работать. Поэтому она не могла уже сносить попреки за ничегонеделание от ставшей еще более вздорной с годами мачехи. И когда сер Тимоти Шелли все же прислал немного денег на внука, она сняла скромное жилье за городом и наняла служанку.
Тогда же она вместе с отцом посетила театр, где шел спектакль, поставленный по ее "Франкенштейну".
