Девочка шмыгнула носом, но не грустно, а зло. Смахнула черта сначала с левого плеча, потом с правого.
– Я Юлика знаю, – сказала она, – и он бы никогда меня не увез из Обители, он должен был привезти мне письмо от Софьи. А значит, это не настоящий Юлик приехал, а черт в образе.
Девочка изобразила однорогого детского черта, потом показала образ – провела пальцами перед лицом, высунула язык. В конце сделала половину креста и стушевалась. Сима прикрыла глаза, улыбнулась уголком губ, тем, который чувствовала. Она, в отличие от отца, считала, что креститься каждый должен сам, а не по разрешению старших. Сима бы и сама перекрестилась, но поднять руку сил не было. Вместо этого стала бормотать молитву:
Ева еле разбирала Бабину речь – что-то у Бабы в горле булькало, вздрагивал длинный язык, пробегая по иссохшим губам. Ева хотела отвернуться или снова опустить взгляд, но опознала ритм молитвы и поэтому чувствовала, что отворачиваться нельзя. Она знала, что случается с теми, кто отворачивается от слова Божьего, – отец объяснил.
Когда Ева к нему постучалась, отец не спал. Открыл дверь сразу и посмотрел очень строго, сжал руку в кулак. Ева тут же поклонилась, заговорила в пол, сжав руки в кулаки, чтобы знаками не показывать: «Отец, я пришла поклониться и сказать, что мой брат Юлик, и моя сестра Злата, и мой брат Акся хотят уехать скоро из Обители на грузовике и меня тоже хотели взять с собой, но я не поеду».
Отец Еву взял за плечо, сжал, завел к себе. В комнате у отца было хорошо: на стенах образа, на столе свеча и открыта большая книга. Еще запах стоял приятный – рядом со свечой, в маленькой плошке, дымился уголек, который отец обложил травами. Такой запах был только у отца и в молельне.
Комната была совсем маленькая. Только стол, стул, а слева, от стены до стены, широкая кровать. Кровать была не застелена, и там спиной к двери лежала какая-то из старших сестер. Раздалось тихое сопение – сестра спала.
Отец усадил Еву себе на колени, и она снова стала рассказывать, только уже подробнее. Отец гладил ее по волосам своей большой рукой, ничего не говорил, только один раз вздохнул глубоко, так, что грудью ударил Еву в спину. Но удержал ее рукой, не дал упасть на пол. Потом, когда Ева закончила, спустил ее на пол, опять взял за плечо. Неспешно поднялся, повел ее через ход к Бабиной комнате. Этому Ева обрадовалась – если бы отец хотел ее наказать, то сразу бы отвел в погреб, не стал бы оставлять с Бабой. Баба была, конечно, страшная, но совсем не такая, как икона в погребе, и младших не обижала. Ева крепко сжала губы, молитву проговорила в голове:
Дочитав молитву, Сима снова посмотрела на девочку. Отец бы хотел, чтобы она девочку хорошенько запугала, но Сима пугать девочку не хотела – и так уже представляла себе, что отец сделает с Юликом, Златой и Аксей. Это должно было с запасом девочку напугать.
Сима вернула к себе руку, сдвинула голову, чтобы рот закрылся, и стала говорить сквозь зубы. Так выходило более внятно, но челюсть сильно болела.
– Хочешь, сказку расскажу? – спросила она. Девочка послушно кивнула. – Какую рассказать? – спросила Сима. – Хочешь про Лушу премудрую? Или про Таю-красавицу?
– Про Лушу, – сказала девочка.
