Что, собственно, стоит его шумный успех? Что стоят неумеренные восторги по роману "Молодая гвардия" - скоропалительной библии послевоенных лет! - который он написал по заказу, против своего желания, вначале стыдился, потом уверовал: если принимает народ, то в самом деле, должно быть, хорош. И что стоят его выступления на многочисленных собраниях, когда он говорит не то, что чувствует, а то, что от него ждут. Он поступает не так, как считает нужным, - приспособляется. Не хозяин положения, не хозяин себе, и все, что он делает, завтра будет погребено под новым наслоением столь же незначительных дел. Он временщик и творит временное.
И, как всегда, от мутной безнадежности потянуло куда-то, к кому-то, нет, не к тем, кто способен помочь - этого никто не может, - способен понять.
И он заторопился, заранее страдая от того, что могут окликнуть, задержать, что на лестнице, возможно, встретятся знакомые, придется здороваться, говорить о пустяках и прятать, прятать голодное выражение лица.
Дощатые забегаловки и пивные ларьки, где продавали водку в розлив, открывались поздно, и алчущие сбивались к гастрономическим магазинам. Рыхлые, с темными воспаленными физиономиями, с ухватками службистов - деловитые завсегдатаи-алкаши; не завсегдатаи - просто желающие "поправиться", болезненно зябнущие после вчерашнего перепоя; свихнувшиеся папаши хороших семейств, прячущие в поднятые воротники пальто истомленно-брезгливые лица; рабочие, еще не ставшие подонками; подонки, еще но свалившиеся под свой последний забор, - разнообразен состав тех, кто не может начать день грядущий без ста пятидесяти граммов. Среди них бывали люди, которыми гордится Россия.
Навстречу Фадееву сразу же качнулся мужчина в расхлюстанном без пуговиц полупальто, с физиономией, состоящей из мешочков, складочек и ржавой щетины.
- Башашкиным будешь?
Башашкин - недавно вошедший в известность футболист, т р е т и й номер в защите. И член ЦК, глава советских писателей Александр Фадеев согласился стать "Башашкиным". Раньше Фадеева к ржавомордому примкнул парень-рабочий с волевой челюстью и виновато увиливающими от прямого взгляда зрачками, начинающий алкоголик, еще сохранивший пока способность стыдиться самого себя.
Через пять минут они сидели на скамейке в истоптанном скверике, истово делили водку из зеленой поллитровки в граненый стакан, заблаговременно припасенный ржавомордым. Стакан был один, пили по очереди:
- Будьте здоровы!
От всего сердца, почти влюбленно.
Фадеев сразу же послал за второй бутылкой. И, опрокинув по второй, он заговорил, что жизнь становится "сквозно бессовестной". Говорил Фадеев с фадеевской искренней силой, которая пьянила самых трезвых, искушенных делала сентиментальными. Два случайных алкоголика - старый и молодой - слушали его, не понимали, но верили каждому звуку. Молодой не выдержал и воскликнул:
- Мать честна! Живешь среди свиней да вдруг наскочишь - какие люди бывают на свете!
Этого полупьяного признания было достаточно, - Фадеев поднялся и потребовал:
- Пошли!
Они продолжали в грязном, дымном ресторане Павелецкого вокзала. Там свалился старый алкаш и вместо него подхвачен какой-то командированный. И уже кончились возвышенные речи, были только излияния:
- Ты меня любишь? Ты меня уважаешь?
Его любили и уважали здесь не за то, что знаменитый писатель, высокопоставленное лицо, просто так - "за натуру".
А в Правлении Союза легкий переполох: латиноамериканца должен принимать кто-то другой. И обзванивали членов секретариата: "Александр Александрович болен. Александр Александрович сегодня не может присутствовать. И завтра навряд ли..."
У Павелецкого вокзала они взяли такси и поехали за город, в Переделкино.
- Ты меня любишь? Ты меня уважаешь?
Латиноамериканский писатель счел своим долгом вежливо осведомиться: какая болезнь свалила господина Фадеева? Ему любезно и скупо ответили: "Сердечная недостаточность". Совещание секретариата решили не откладывать. Жизнь продолжала течь по своему руслу.
А Фадеев выбросился из этой мутной реки на счастливый остров:
- Ты меня любишь? Ты меня уважаешь?
Так могло тянуться несколько дней, недель, целый месяц - в сплошном угаре любви и уважения.
Рано ли поздно угар проходит, надо снова окунаться в мутный поток неоскудевающей жизни, обессиленно отдаваться течению.
И телефонный звонок из Отдела культуры ЦК партии уже сторожил его:
- Александр Александрович, тут нужно бы уяснить нам с вами... Не выберете ли время?..
В высшем органе партии сидят вовсе не враждебные Фадееву люди. Фадеева дискредитирует сейчас малое - странное заступничество за Искина. Всем известно, что Искин друг и единомышленник Вейсаха, Вейсах осужден самим Фадеевым, так в чем же дело?..
- Александр Александрович, вы должны отмежеваться... и решительно!
А если он этого не захочет?!
Снова беги и выбрасывайся на счастливый берег?
Все равно рано или поздно приплывешь к тому же месту, откуда выбрасывался. Ты человек государственный, сам себе не принадлежишь.
