Под дубовыми сводами тесного зала вновь собрались литераторы Москвы, прославленные и безвестные, пережившие самих себя и еще совсем незрелая мелкота, вроде нас, студентов литинститута, сумевших просочиться в этот высокий ареопаг.
Фадеев сидел на председательском месте, во главе президиума, расправив широкие плечи, с высоко поднятой головой - величественный без спесивости, суровый без насупленности - вождь, не утративший демократической простоты. Мягкая седина, обрамлявшая красивый лоб, оттенялась строгим мраком парадного костюма, застенчиво искрилась блестка лауреатской медали на лацкане.
А собрание шло, как всегда, - возбужденно до неистовости. Выступающие потрясали кулаками над трибуной, а из зала неслись вопли: "Позор! Позор!!"
И по обычаю требовали - на трибуну! На лобное место! Чтобы лицезреть! Чтоб наслаждаться! Юлий Искин, сутулящийся под тяжестью головы, с несолидным носом ястребенка, еще не созревшего до хищника, мертвенно-бледный, вызвал у зала брезгливую жалость и чувство победности.
- Позор! Позор!!
Со всей благородной неистовостью.
Мой отец неукротимо верил в лозунг "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!". Всех стран, всех наций! И над моей кроватью когда-то висел плакат негр, китаец и европеец под красным знаменем. И в моей школьной хрестоматии была тогда помещена "Гренада", поэма Михаила Светлова, который сейчас находится где-то здесь рядом, в ресторане, а может, даже и в самом зале.
Он хату покинул,
Пошел воевать,
Чтоб землю в Гренаде
Крестьянам отдать.
В наших северных лесах как-то не водились евреи, мне чаще приходилось о них слышать, а не видеть, как о неграх, как о китайских кули, как и об испанцах... Я любил далеких евреев наряду с неграми. Позднее я столкнулся с ними и немного разочаровался - слишком уж обычны, не лучше меня, не несчастнее.
Что такое космополитизм?
И что такое интернационализм?
Как бы ответил на эти вопросы мой отец?
Отца нет - погиб на фронте, спросить не могу.
- По-зор! По-зор!!
Я не кричал вместе со всеми. Что-то меня останавливало.
Зал притих, когда Фадеев двинулся к трибуне. Что скажет? Как объяснит свою попытку спасти растленного космополита Искина?
Фадеев разложил на трибуне бумаги, нацепил очки и стал профессорски строг.
- Товарищи!..
Зал притих, зал внимал.
- Идеологическая диверсия... Люди без роду без племени - готовый материал для диверсантов... Учиться бдительности... Никто не гарантирован от благодушествования... Должен открыто сознаться... Искин! Один из первых комсомольцев, рабкор, вспоенный и вскормленный... Где и когда ты, Юлий Искин, продал родину?..
Зал аплодировал, зал воодушевленно вопил:
- Позор! Позор!!
На Тверском бульваре стояли синие сумерки, еще не зажглись фонари. Под ногами шуршал палый лист, и пахло почему-то мякинной пресностью давно сжатых полей. Бабье лето так затянулось, оно так устойчиво прекрасно, что становится даже не по себе - уж не перед страшным ли судом отпущена эта благодать в таком излишке?
Все ребята разбрелись кто куда. Те, у кого были хоть какие-то деньги, остались в ярко освещенном, шумном ресторане Дома литераторов. У кого в Москве были знакомые, укатили в гости. В нашем студенческом подвале сейчас пусто, пованивает плесенью и лежалым бельем, как в каптерке ротного старшины.
Парочки по-весеннему целуются на скамейках. Я выбрал скамейку, свободную от парочек, и уселся. Шаркая подошвами по палым листьям, двигались бесконечные прохожие. Вспыхнули фонари - матовые луны по ранжиру среди голых ветвей.
Рядом со мной опустился человек в кепке с длинным твердым козырьком, с узким лицом и ломко хрящеватым носом. И я сразу узнал его - тот самый пророк прохожий, который рассуждал с нами о классовой ненависти. Я обрадовался: худо быть одному в населенном бульваре, где целуются парочки.
- Вы не помните меня?
Он не спеша с достоинством повернул в мою сторону свой угловатый нос под твердым, агрессивно выпирающим козырьком, сказал:
- Так ли уж важно - помню ли я, помните вы. Вам хочется услышать человеческий голос, мне - тоже. Поговорим.
- Хороший вечер, господин непомнящий.
- Вам хочется что-то спросить меня. Не стесняйтесь.
И я спросил:
- Скажите, чем отличается интернационализм от космополитизма?
Он ответил почти любезно:
- Должно быть, тем же, чем голова от башки.
- Почему же тогда космополитизм осуждается?
- Действительно - почему? Белинский называл себя космополитом, и Маркс... Люди, пользующиеся у нас уважением.
- Ну, а сионисты, эта организация... Они не выдуманы, они на самом деле есть?
- Если были немецкие националисты, если есть русские, то почему бы не быть еврейским?
- Как-то вы всех в одну кучу.
- Несхожи?
- Нет.
- Комнатная болонка тоже не похожа на дога, но суть-то у них одна собачья.
- Одна суть у немецких фашистов и у сионистов?
- И у наших русопятов тоже. Не выгораживайте. Все одной собачьей породы, только возможности разные. Если б сионисты были столь же крупны и зубасты, как германские нацисты, наверняка стали бы так же опасны для мира.
