— Прокоп, когда Николай придёт? Позавчера ещё обещался.
— Почивает батюшка, — благостным голоском проблеял старичок. — Подымется, навестит, — затем поправил висевшую над узким дощатым столом тусклую керосиновую лампу, подкрутил в ней фитиль и сдержанно кашлянул: — Кхэ-кхэ… Слава тебе Господи, жив-здоров. Покушал вчера хорошо.
Из притемнённого уголка, занавешенного лёгкой узорчатой камкой, донёсся беспечный голос Алексея Бусина:
— Дедушка, а есть ещё пирожки с брусникой?
— Как не быть, — обнадёживающе крякнул приветливый дедуля.
— И печёнку всю доели, — разохотился Бусин.
— Доели, — передразнила Настя. — Об одной жрачке и думаешь. Утроба ненасытная.
— А я, может, от нервов, — начал оправдываться Алексей.
— Сейчас, касатик, принесу, — Прокоп вышел и затворил за собой дверь: некоторое время было слышно, как старик с обратной стороны возится с неподатливым засовом.
Алексей встал, натянул на плечи пёстрое лоскутное одеяло и, обиженно покосившись на Настю, подошёл к столу.
— Проглот, — фыркнула Настя.
— Чего ты всё цепляешься, придира? — незлобиво огрызнулся Алексей, усаживаясь за стол. — Я тебя сюда запер, что ли? Мне, может, хуже, чем тебе. Ты вон, отряхнулась и поехала. А мне куда?
— Домой, — не задумываясь, присоветовала Настя.
— Нет у меня дома, — пожалился Алексей. — Да и в розыске я, как особо опасный.
— Ты в розыске? — удивилась Настя. — Лёшка, ты только мне не заливай. Ладно? У меня на таких, как ты, нюх. Ты же никчёмный. Как тебя-то угораздило?
— Да… — опечаленно вздохнул Алексей, — Антон Николаевич меня во всё это втянул.
— Во что, в это? — поинтересовалась Настя.
— А я знаю? Во что? — Алексей пожал плечами. — Говорит, задание…
Дверь скрипнула и приоткрылась. На пороге появился чернобородый мужичок с маленькими слезливыми глазками:
— Анастасия Игоревна, вас Николай Михайлович к себе зовут.
Настя, не заставив себя долго ждать, спешно собралась и вышла.
— Сюда, милая, — щуплый мужичонка с жиденькой бородкой проводил Настю вниз по крутой дощатой лестнице к железной двери, похожей на крышку старинного сундука. — Дальше сами ступайте. — И передал спутнице керосиновую лампу. — Я здесь посижу. Там направо повернёте.
За тяжёлой кованой дверью обнаружилась крутая лестница.
Настя с лампой в руках осторожно спустилась по каменным ступенькам, завернула за угол, прошла по длинному туннелю и вскоре оказалась в просторном хорошо освещённом зале без окон: стены и сводчатый потолок выбелены; деревянный пол заботливо выстлан ткаными половиками ручной выделки.
Навстречу Насте из-за стола, заваленного всякой съедобной всячиной, неуклюже вскочил Кашин и радостно бросился к ней навстречу:
— Настька!
Орлова и Кашин обнялись.
Кашин, постепенно распаляясь, осыпал Настю жадными поцелуями, бормотал ей бессвязные слова нежности, безудержно тискал, трепал и мацал её по-всякому, как мог, наслаждаясь уже немного подзабытым и пьянящим ощущением упругой мягкости тёплого женского тела.
— Да подожди ты, коршун, — придушенно прошептала Настя, стараясь не выронить из рук керосиновую лампешку. — Охолонись…
— Орлица ты моя ненаглядная, — страстно и ласково нашёптывал любвеобильный Кашин, увлекая упирающуюся Настю ближе к постели с примятой пуховой периной.
— Пусти, задавишь, — начала уже всерьёз вырываться Настя и больно укусила отца своего ребёнка за ухо.
— У-уй!! — вскрикнул Кашин. — Блин! Настька! Ты чего?!
— Ничего, — Настя высвободилась из жарких объятий, поправила курточку и, довольная встречей, отошла к столу. — Налетел, как оглашенный. Совсем одурел от радости? Говорю же, ребёночек у нас.
— А-а-а! — спохватился Николай, вспомнив о недавнем признании Насти. — Какой же я остолоп! На, откуси второе.
— И откушу, — кокетливо пригрозила Настя и, сев за стол, с любопытством оглядела необычное помещение, со вкусом обставленное добротной резной мебелью. — Прямо хоромы царские.
Николай подсел к Насте и увлечённо поделился последними впечатлениями:
— Настька, я офигиваю, чего здесь делается! Они меня точно с кем-то перепутали. Дремучие. Чуть что, сразу на колени бухаются, прощения просят. Говорят, я им ниспослан. Избранным меня называют. Спасителем каким-то.
— Сектанты, — предположила Настя. — У меня всё из головы не идёт. Семён им такую кровавую баню устроил, а они, как муравьи, лезут и лезут.
— Фанатики, — Кашин облокотился на стол. — Я пару раз выйти пробовал. Какое там. Сбегаются всем табором. Плачут, молятся, в ноги бросаются. До истерики себя доводят. Такой бедлам поднимают… А сегодня не стерпел — наорал на них. Сказал, пока тебя не увижу…
— Молодец, Коль, — благодарной улыбкой просияла Настя. — Нас с Лёшкой тоже не выпускают…
В проёме двери появился высокий человек богатырского сложения, одетый как монах-схимник. Из-за спины великана, сбоку, высовывалась голова чернобородого мужичка: скорбный домик мохнатых бровей обрамлял его мокрые подслепые глазки; взгляд пронзителен и трагичен.
— Николай Михайлович? — напыщенно обратился исполин в рясе и поклонился.
— Я, — подтвердил Кашин.
