— Живё-о-ом! — заорал Семён: наверное, матросы так не кричат, когда после длительного плавания в океане замечают на горизонте узкую кромку долгожданной земли. — Шоколад, тушёнка!
— Отоспимся по-человечески, — поделился сокровенным Антоний. — Веки уже как утюги виснут.
Семён заглушил двигатель, подтянулся к люку и мимоходом ткнул Василия коленкой в челюсть:
— Лезь за мной, кришна-харя неумытая.
— Чего ты его всё шпыняешь? — вяло заступился Антоний. — Мог бы уже и амнистировать по такому случаю.
— Щас! Стреножу! — отозвался снаружи Семён и, ухватив Василия за шкирку, дёрнул на себя. — Жирный, поросёнок.
Антоний подтолкнул Василия снизу:
— Накорми сперва охламона.
— Надо бы тебя, конечно, попотчевать, затейника, — Семён грубо спихнул Василия с брони БТР в снег, — стеклом толчённым. Топай в вагон, чучело.
Утром кинирийцы поднялись ни свет, ни заря.
Семён выволок Василия из-под кровати, распутал руки, ноги и вытолкал из вагончика:
— Ступай до ветру. На всё про всё минута. И делай у порога, чтоб я видел.
— Извращенец, — Антоний широко зевнул и сладко с хрустом потянулся.
— Скользкий он какой-то. С душком, — Семён включил фонарик и посветил в проём открытой двери на копошащегося в сугробе Василия. — И врёт, как сивый мерин…
Антоний запахнул полушубок и зябко поёжился:
— У тебя есть выбор?
— Ну, где?! — Семён перевёл свет фонарика на развёрнутую топографическую карту, оставшуюся на столе с вечера. — Здесь же на сотни километров хоть шаром покати.
— Не скажи, — не согласился бывалый Антоний. — Это на карте ничего, а ты пешёчком полазай — столько нарисуется. Одних промысловиков летом, как комаров.
— То-то и оно, что летом, — заспорил Семён.
— Всё! — Антоний был непреклонен. — Погнали. Больше разговоров.
К полудню кинирийцы выбрались к руслу замёрзшей реки, на другом берегу которой за крутояром стояло несколько крепеньких изб, огороженных одним общим тыном из врытых в землю толстых заострённых брёвен.
Тяжёлая бронемашина, взломав неокрепший лёд, с ходу форсировала неширокую речушку, обогнула обрывистый склон и, разорвав стальным грохотом вековую тишину, по заснеженному косогору подъехала к таёжному обиталищу лесных людей.
У наглухо затворённых ворот молча, переминаясь с ноги на ногу, топталась тесная кучка мрачных мужиков с ружьями.
— Этот? — спросил Антоний.
— Да, — ответил Василий.
Антоний вытащил из-под сиденья пачку долларов, сунул её во внутренний карман своего роскошного полушубка и, проверив пистолеты, напутственно распорядился:
— Если что, вали всех.
— Ты у меня первым будешь, слизень, — Семён бросил в Василия шапку и взвёл затвор крупнокалиберного пулемета, установленного на башне БТР. — Ползи в угол, чтобы я тебя видел.
Антоний вылез из машины и с сияющей улыбкой направился к мужикам:
— Здоровья вам, уважаемые!
Низкая башенка на корпусе броневика пришла в движение: теперь пулемёт был наведён точно в цель.
— И тебе не хворать, — пожелал неприветливый голос.
— Еще гостей примите? — хитро начал Антоний, выцелив намётанным глазом из всей группы высокого седобородого мужика: справные кожаные унты с меховыми чулками; полы, ворот и рукава суконной чуйки аккуратно оторочены рыжеватым мехом; ухоженное ружьишко поблёскивает маслицем.
— Погрейся, ежели озяб, — пригласил седобородый, поймав на себе внимательный взгляд опасного незнакомца.
— Благодарствую, добрый человек, — Антоний почтительно поклонился. — Не за себя прошу. Пацанёнок тут один заплутал. Попросил до карамыкского скита подвезти. Вот, думаю, не сюда ли?
— Это самое место и есть, — подтвердил седобородый. — А малец-то чей будет?
— Да кто ж его знает, чей, — Антоний приблизился. — Лопочет всякое. Говорит, его здесь какие-то кришнаиты ждать должны. В общем, не в себе паренёк.
— Наезжали давеча… цыгане какие-то, — седобородый важно пригладил окладистую бороду. — Взяли четырёх оленей с упряжью и пополудни съехали.
— А сколько их было?
— Пятеро, — седобородый прищурился одним глазом, как бы прицеливаясь, и в свою очередь спросил: — А тебе почто?
— Кумекаю вот… не они ли? — в тон деревенскому говору загуторил Антоний. — Парнишка говорит, товарищей его трое было.
— Так тех цыган трое и было, — картаво встрянул в разговор другой мужик: ростом пониже; борода чёрная, как смоль; просторный шерстяной армяк поверх чёрного тулупа из грубой овчины подпоясан широким армейским ремнём. — Их-то давно знаем. А чужак с бабёнкой брюхатой к ним с Выгорки прибились. Выгорские-то лиходеи… сами на большую землю подались, а энтих на рыбьей заимке бросили, чтобы не тратиться, значит.
— Паренька-то не Васькой кличут, нет? — оттесняя плечом картавого мужичка, повысил голос седобородый.
Антоний громко свистнул и позвал:
— Василий! Выходь к дядькам своим!
Из верхнего люка БТР показался Семён:
— Чего?!
— Да, не тебя! — Антоний махнул рукой. — Ваську! А ты оставайся! Обратно поедем!
Антоний подошёл к мужикам вплотную и спросил, обращаясь главным образом к говоруну в армяке:
— Вы оленей, чего… всем кому не попадя раздаёте, аль на выбор?
Седобородый мужик шагнул в бок и заслонил говорливого мужика:
