— Ежели деньги есть, и с тобой сторгуемся. Только тебе-то они к чему? У тебя вон, танк какой.
Антоний рассмеялся:
— Разбираешься.
— Здоровье тебе, дед Матвей, — скромно поприветствовал седобородого мужика подошедший Василий и, неуклюже поклонившись, робко добавил, обращаясь к остальным: — И вам всем…
— И ты не кашляй, — сдержанно поздоровался дед Матвей, пытливо всматриваясь в лицо Василия. — Чего у тебя под глазом-то? В берлоге у мишки переночевал?
— С братом моим повздорил, — ответил за подопечного Антоний. — Тот его и помял чуток. Молодёжь. Слово за слово…
— Васёк, догонять будешь, аль у нас зазимуешь? — опять выступил вперёд картавый мужик. — Они уже, верно, до Чапы добрались, к оленным людишкам.
— Мне бы… — Василий шмыгнул носом, ссутулился и просительным тоном пролепетал, — к нашим, дядя Филарет, — после чего виновато посмотрел на Антония, ища одобрения.
— Соскучился, — улыбнулся в ответ Антоний, и снова обратился к картавому мужичку: — Далеко отсюда?
— До стойбища-то? Дак, ежели энтим берегом по урезу, то… — живо откликнулся словоохотливый Филарет и тут же запнулся, — ак… кр…
Дед Матвей ткнул болтуна под ребро и гаденько хихикнул:
— Хе-хе, мелет вечно, хе-хе, не знамо чаво, дурачина. Стойбище… оно… вона где. Ежели тебе олешки нужны, так наши не хуже.
— Спасибо, — Антоний перешёл с седовласым забиякой на «ты»: — Ты бы лучше проводника толкового дал до того стойбища, а я уж не обижу. Заплачу как за оленя.
— Человек не олень, — вступил в торг Матвей. — Да и толковых мало.
— Назови цену, — предложил Антоний.
— Цена-то невеликая, — начал осторожно выгадывать Матвей.
Антоний сдвинул брови и не по-доброму глянул на плутоватого старика:
— Короче так, дед. Покупаю у тебя стадо оленей в пятьдесят голов с погонщиком. Плачу вперёд и полцены сверху. Пастуха беру сразу, а олени пока у тебя побудут. Весной заберу. Если до мая не обернусь, себе оставишь, на память. Деньги тоже можешь не возвращать. А нет — прощай.
— Вот и столковались, — согласился Матвей. — А вам-то эти цыгане пошто?
— А тебе что за дело? — Антоний расправил плечи и распахнул полу шубы, из-под которой обнажилась чёрная рукоять массивного пистолета.
Седая борода Матвея дрогнула, и он снова противно хихикнул:
— Хи-хи, договор дороже денег. Двоих дам. Если надо, до самого моря тебя…
После недолгих денежных расчётов Матвей снарядил для Антония двух опытных провожатых на оленьих упряжках, и уже через час экспедиция тронулась в путь.
Ближе к вечеру бронетранспортёр, пропустив вперёд лёгкие оленьи упряжки следопытов, благополучно преодолел реку Чапу, по мысу выбрался на её невысокий берег и на спуске с увала попал в глубокую ложбину: сел на брюхо, забуксовал и основательно увяз в снегу.
Антоний вылез, осмотрелся: из-под чистых наносных сугробов там и сям проглядывали остовы печных труб, обуглившиеся и корявые, как гнилые зубы. Посёлок, к которому они с такими трудами добирались, выгорел дотла.
Остановив нарты рядом с одной из уцелевших печей, проводники распрягли оленей и, не теряя времени, принялись обосновываться на ночлег.
Антоний пробрался к занятым работой мужикам:
— Это, что ли, стойбище-то?
— Не-а, — угрюмо, не отвлекаясь от занятия, буркнул один из мужиков с изрытым оспой лицом. — Стойбище уже проехали.
— Как проехали?! — изумлённо воскликнул Антоний, — Нам же…
— Тебе кто нужен-то? — бросил через плечо рябой мужик в широкой парке, добротно пошитой из выпоротков оленьей шкуры с рыжеватыми подпалинами. — Эвенки, аль эти… цыгане?
— Цыгане.
— Ну, а раз цыгане, — невнятно разъяснил конопатый, выпуская изо рта густые клубы белого пара, — тогда начинай потихоньку… снежком забрасываться. Наполовину-то, я вижу, ты уже окопался. Ночью мороз вдарит, только держись. А цыгане твои до Енгиды подались.
— Ты чего о себе в голову забрал, Сусанин? — не на шутку осердился Антоний. — Я куда тебе сказал?!
— Туда одна дорога, — нестройно влез в разговор второй, что помоложе, одетый в такую же просторную парку и меховые штаны, как и его товарищ. — На стойбище они и не заезжали. Сразу свернули.
— А вот и не сразу, — старший, Тихон, сунул молодому сыромятную шлёбку от оленьей упряжки. — Поди-ка лучше, Захар, загон оленям наладь и… постромку вон… оленихе почини. Надорвала-таки, чертяка бестолковая. Не надо было эту двухлетку безрогую брать. Добро бы у неё ума было столько, сколь норову…
— А ну, ша! Оленеводы! — прикрикнул Антоний. — Предупреждаю! У меня в обойме остался последний нерастраченный нерв. Енгида! Это чо за хрень?
— Речка это, — снизошёл Тихон. — Тайга, она лишь для глазу привольна, конца-края не видать, а для ног тесная. Захар верно подметил. Там и наст понизу промеж сухостоя лежал неровно.
— Во-во, — поддакнул Захар, переминаясь широкими снегоступами в глубоком сугробе. — Я и говорю. Если бы они по берегу, скажем… мимо оленьего камня… тогда да. Видно было бы, что до Тунгуски к Вельминским порогам навострились, а так…
— Да иди уже, — подпихнул товарища Тихон. — Не видишь, смеркается. Стемнеет, не управимся.
