— Не грусти. Жизнь — война для всех, кто хочет быть в ней первым. Такова наша «сэляви» горемычная. Трогай полегоньку.
Никита вернулся в дом.
Старенький «Жигулёнок» осветил две неровные дорожные колеи, ведущие к лесу, тронулся с места и, разогнавшись, сходу стукнулся о колдобину: автомобиль сильно тряхнуло.
— Не гони, Лёш, — Антоний зевнул и прилёг. — Приедем в город, разбуди.
При подъезде к городу навстречу медленно двигалась колонна крытых грузовиков. Бусин прижался к обочине и заглушил мотор.
— Почему стоим? — Антоний проснулся оттого, что его перестало трясти.
— Сейчас военные проедут.
— Какие военные?
— Учения, наверное.
Антоний опустил стекло и вгляделся в номера проезжающих машин:
— Ну что ж, поздравляю тебя ещё с одним днём рожденья, и себя заодно. Отгони нашего мерина в какой-нибудь переулочек.
Бусин завёл двигатель и отъехал к гаражам на краю города:
— Здесь хорошо?
— В самый раз. Всё. Спать. А то будем с тобой завтра носами клевать, — Антоний завалился на бок, поджал ноги и вскоре погрузился в долгожданный усладный сон.
Спустя некоторое время уснул и Бусин.
Тем временем в доме Бусина тоже все спали. Молодой вор по кличке Килька, выставленный для наблюдения, сладко почивал в джипе. Неподалёку дрых, перебирая во сне мохнатыми рыжими лапами, беспородный Барсик.
Со стороны леса к бусинскому домовладению гуськом подкрадывались вооружённые люди в касках и бронежилетах. В метрах ста от цели они остановились, в спешном порядке развернулись в цепь и окружили дом. Снайперы заняли удобные для обстрела позиции и ждали команды. Тихим ходом подтягивались к околице тяжело гружёные машины: можно было подумать, что идёт секретная переброска войск для проведения крупномасштабных боевых учений; посёлок был взят в тройное кольцо; на дорогах выставлены усиленные посты.
Хорошо раскормленный генерал, развалившись на заднем сиденье служебного «Мерседеса», поднёс к уху массивную трубку военной рации и обратился к соседу в штатском:
— Борис, все на местах. Начинать?
В салоне автомобиля было темно. За рулём сидел молодой офицер в звании капитана.
— Жень, ты здесь главный, — устранился Медунов.
— Не прибедняйся, ваша честь, — Грумов опустил трубку на свой необъятный живот. — Дождь, что ли, будет? Душно чего-то…
Медунов уже в который раз безуспешно пробовал дозвониться до остальных членов кинирийской группы:
— Гадёныш! Всех перебил! Надо было его, всё-таки, стервеца…
Грумов приказал шофёру выйти. Офицер вылез из машины и аккуратно захлопнул за собой дверцу.
— Шут с ним, с твоим собачником, — Грумов потёр бычью шею. — Что ты о нём печёшься? Братство уже и так по швам трещит.
— Много ты знаешь.
— Да уж не меньше твоего, — задиристо возразил Грумов. — Сдаётся мне, твой гренадёр остатнего добил.
— Дурак ты, ваше благородие, — презрительно фыркнул Медунов. — Кто ж на мёртвого позарится, если он последний?
— Не понял? — Грумов тупо выпучил на Медунова маленькие, по медвежьи жестокие и ничего не выражающие глаза.
— Мы для ведунов вроде псов охотничьих. Кормят, пока есть за кем бегать.
— И какого… я тогда здесь корячусь?! — вспылил Грумов.
— О том, что Антоний именно млешака зацепил, хозяин наверняка знать не может, пока кровушки его не изопьёт. А попробует он её только из наших рук, когда всё до копеечки…
— Тебя не поймёшь, — напыжился Грумов. — То зря стараемся, то…
— Правильно говорят, заложенное с детства направление мыслей меняется редко. Вот ты, как был деревней, так деревней и остался.
— А причём тут деревня?! — Грумов при всей своей грузности довольно ловко всем корпусом поворотился к Медунову и, упёршись пудовым кулачищем в спинку шофёрского сиденья, заносчиво бросил: — Да в генералитете почитай все деревенские, а армия такая!
— Какая?!
— Такая… — не сразу нашёлся Грумов.
— Сиди уж, вояка хренов, — не дал договорить Медунов. — Если бы не всемирный закон притяжения к презренному металлу, ты бы уже давно где-нибудь в тюряге перед блатными шестерил. Забыл, как ты со своей генеральской кодлой склады армейские обчищал?
— Какие склады?!
— Те, что сгорели. Думаешь, спалил и концы в воду? Ты сколько генпрокурору на лапу обещал? А сколько прислал?
— Ну, вот, — уши и щеки Грумова залились жарким румянцем, — сейчас разбёремся, и рассчитаюсь.
— Бедненький. Два миллиона баксов наскрести не может. Смотри, как бы всё не потерять. Если прокуратура начнёт палки в колёса совать, к млешаку вообще не подступимся. Твои там сейчас всё напалмом пожгут.
— Ну ладно, ладно, — Грумов достал носовой платок и вытер с лица пот. — Отдам. Завтра.
— Сегодня, Женечка. Сегодня, — Медунов включил сотовый телефон. — Мы этого млешака нынче же должны оприходовать. Пора менять правила…
— Ты чего, Борь? — по лицу Грумова метнулась тень испуга.
— Слушай сюда, тугодум, — с лёгким нажимом выговорил Медунов. — Млешака передадим после оплаты. У тебя три группы в подчинении. Если что, подстрахуют.
— Нет, ты точно спятил, — боязливо зашептал Грумов. — Мои на это не пойдут. Я им столько лет вдалбливал.
— Пойдут! Деньжат вперёд подкинешь — побегут.
