— Ещё?! — ропот генерала усилился. — Да может, там и нет никакого млешака. Может, блефует твой Антоний. Может… эта эпидемия и правда всех млешаков…
— Затрындел, «может-может». Хозяин мне сам цену объявил.
Грумов затаился, опасаясь услышать то, против чего не сможет устоять.
— Двести миллионов долларов, — оглоушил астрономической суммой Медунов.
— Ну… кхр… — Грумов поперхнулся и натужно просипел, — если сам ведун. Лично, — лицо генерала скисло, затасканными тряпками повисли на обмякших плечах золотые погоны. — А если он узнает, что млешак уже того… прижмурился?
— Долго же до тебя доходит… Чего-то я до прокурора никак не дозвонюсь. Номер сменил, что ли?
— Дай мне, — Грумов взял у Медунова телефон и набрал другой номер.
Через несколько гудков в трубке закряхтел сонный голос:
— Медунов?!. Борис Викторович, ты совсем озверел.
— Генерал Грумов беспокоит. Судья рядом.
— Ну что опять?!
— Обожди, прокурор. Не кричи. У меня тут половинка от твоей зелёной дыни лежит. Дожидается…
— Какая дыня? А-а… эта… Сам её жри!
— Да шучу, шучу, Григорий Дмитриевич. Две дыни. Уже везу.
— Нашёл время, Жень. До утра подождать не мог?
— Я человек чести, Гриш. Сказал — сделал…
— Нет, давай утром. Перед работой. Лады?
— Как скажешь, — Грумов отключил телефон.
— Артист! — похвалил Медунов. — Можешь ведь, если захочешь.
— И где я к утру столько налички достану? Два миллиона долларов! Рехнуться можно.
— Не жмись, деревня, — Медунов взял у Грумова свой сотовый. — У тебя, поди, по лимону под каждой плиткой в туалете замуровано.
— Да иди ты… знаешь куда?!
— Не сейчас. Твой разведчик ничего не напутал?
Грумов открыл дверь и подозвал шофёра:
— Капитан!
— Я!
— Пришли Плотникова. Бего-о-ом!
Через минуту перед генералом навытяжку, чуть покачиваясь, стоял мужичок в изорванной телогрейке.
— Доложись!
— Ратников с ними. Все вооружены. Сейчас спят. Охрану не выставили.
— Ты чего пьяный, лейтенант?
— Так точно!
— Что значит, так точно?! Да я тебя ур-р-рода!
— По-другому нельзя было, — как мог, отчеканил лейтенант. — Блатные — народ продуманный. Им натуру показать надо было. Пришлось немного внутрь принять.
— Евгений Иванович, отстань ты от лейтенанта. Ему медаль дать надо, а ты…
— Дам я ему медальку! Чтобы к утру рапорт был. Филатову передашь. Пошёл вон!
— Есть!
— Бего-о-ом! — ярился Грумов. — Совсем распустились! И приведи себя в порядок! Ходишь, как алкаш последний!
Лейтенант без оглядки умчался прочь.
— Приступай, — разрешил Медунов.
— Только и ты уж прикрой потом, ваша честь. За такое по головке не погладят.
— Ой, я тебя умоляю, Жень, — Медунов отвернулся и безучастно посмотрел в окно. — Вот помяни моё слово. Сунешь прокуроришке в зубы лимон баксов сверху, и он тебя за это кровопускание к ордену представит. А завтра у нас с тобой этих лимонов, как солёных огурцов в бочке…
— Опять я?!. — глаза Грумова померкли. — Нет уж, в этот раз ты его умасливай.
— Не шуми, генералиссимус. В долгу не останусь.
Грумов, пыхтя, как старый кузнечный мех, дотянулся до рации, включил и настроился на специальную волну:
— Урал, Урал, я Иркутск, как понял? Приём.
Из динамика раздался по-военному чёткий и ровный голос:
— Я Урал. Слышу вас хорошо. Подтвердите координаты. Приём.
— Урал, я Иркутск. Координаты пять, ноль, пять, три, ноль, пять. Начинайте. Стрелять на поражение. Пять, ноль, пять, три, ноль, пять. Как понял? Приём.
— Я Урал. Вас понял. Начинать. До связи.
— Ну, вот и всё, — Грумов достал сигарету, закурил. — А дождь всё-таки будет.
Вдалеке, разрывая сырую чернь ночи, загрохотала раскатистая канонада: треск, буханье, хлопки. Через полчаса всё закончилось.
— Сколько же их там было-то?
— Не меньше дюжины или около того, — Медунов смотрел в одну точку и неспешно попыхивал трубкой. — Отморозки конченные. Ну, ты видел их работу на вокзале.
— Дерзкие ребята… были… — мечтательно протянул Грумов. — Если честно, жаль. Их бы ко мне в команду.
— Поехали, — Медунов поморщился, — пока не остыли. Зови капитана, — и, коробясь, подумал: — «Опять мертвечина. Легче медведя научить, чем этих обезьян…»
Антоний в неудобной позе лежал на заднем сиденье «Жигулей» и спал: ему снился костёр; кто-то бросил в огонь обломок шифера; слоистый кровельный материал разогрелся и начал взрываться, выстреливая во все стороны раскалёнными осколками; хотелось отойти, но ноги не слушались; попробовал отползти; голова тут же упёрлась в дверцу автомобиля. Антоний проснулся. В салоне было темно и тихо. Снаружи доносился знакомый треск лопающегося шифера из недавнего сна.
Небо со стороны заводского посёлка то и дело озарялось огненными всполохами. Шум беспорядочной стрельбы и редких взрывов понудили Антония выйти из машины.
«Значит, война, — пронеслось в голове Антония. — Тем лучше. Не надо голову ломать — где враги, где друзья».
Сбоку в предутренних сумерках неуверенно очертилась рыхлая фигура Бусина, взлохмаченная недолгим безотрадным сном.
— Здорово, погорелец! Переходим на военное положение.
