— Пока не знаю, — Антоний осветил млешника. — Глянь сюда.
Всё тело Кашина, будто вывернутое наизнанку, было покрыто зеленоватой с прожелтью слизью и плотно, как в коконе, опутано тонкими непрерывно пульсирующими жилками синюшного цвета.
Из темноты донёсся сухой шорох обсыпавшейся известняковой породы.
Антоний и Прохор обернулись: в дальнем углу пещеры, привалившись к стене, голышом сидел щупленький мальчик небольшого росточка, на вид лет десяти, как две капли воды похожий на взрослого Хатха Банга:
— Мой просил, четыре часа не трогать.
— Хатха Банга?! — изумился Антоний. — Ты?
— Надо давай тепло млешник, — спокойно попросил чудесным образом уменьшившийся в размерах Хатха Банга. — Он замерзать, я буду не лечил. Мой надо час сидит… — голова ведуна мелко затряслась, и он уже совсем обессиленным голоском (как перед смертью) просипел: — Мой сильно холодно. Надо греть млешник. Нет тепло — мой умирал.
Прохор укутал Кашина и вернулся на место:
— Ты бы это, не трогал его пока, а то, не ровён час, череп прохудится…
«Не боись… — Антоний вспомнил о смертоносном для валгайских ведунов порошке, от которого у тех и лопались головы; тайком нащупал в кармане маленькую металлическую коробочку с остатками яда. — Всё под контролем…»
Хатха Банга перестал трясти головой, прикрыл веки и, свалившись набок, еле слышно прохрипел:
— Убирать свет мой глаза. Очень надо темно.
— Моя твоя понял, — Антоний выключил фонарь. — Чёрт нерусский… Слышь, Прохор Матвеевич? Кто они вообще такие?
— Не знаю, — тяжело выдохнул Прохор. — Ведун говорит, они всегда были.
К этому времени Кашин уже очнулся, и первое что ощутил — необыкновенная ясность мысли и бодрость духа, но ни что-либо увидеть, ни пошевелиться не мог: тела будто не было. В сознании звучали лишь два голоса: бас и мягкий, хрипловатый баритон.
— Выходит… ведуны до людей жили… — просипел баритон.
— Знамо дело, — отозвался глухой бас.
«Может, я уже умер? — всё больше и больше поражался непривычным ощущениям Кашин. — Интересно! Тела вроде нет. Точно! Нет! С ума сойти! Меня нет, а я думаю. Значит, душа есть? Очуметь!..»
— А мы-то когда народились? — захрипел ломкий баритон.
— После. Из млешников…
— Ну-ка, ну-ка, Прохор Матвеевич, если можно, здесь поподробней. Это что, официальная валгайская версия?
— А ты не нукай. Не взнуздал ещё.
— Не обижайся, Матвеич. Я ж не просто так. А то бьём друг дружку сотни лет… без счёта. А чего ради?
— Уж ты не знаешь.
— Ну, я ладно. А вот за что ты? Хоть убей, ума не приложу. Просвети. Может, я твою сторону приму. Что это за правда такая у валгаев, за которую живота не жалеют?
— Ведал бы, ни сидел тут с тобой.
— Ну, во что-то же ты верил… раньше?
— Верил.
— Ну?
— Чего ну?! Ну да ну, баранки гну… Одурачили нас. А мы такие же, как и все. Только вот бегаем, незнамо зачем.
— Почему же «незнамо»? Вот он, рядышком. Не счесть алмазов в каменной пещере или, как поэтично выразился один весёлый классик — пальмы, море, белый пароход. И всё в одном флаконе.
— Несерьёзный ты человек. Одни деньги на уме. А я разуметь хочу. Для чего это всё надо?
— И я хочу. Так ты же молчишь, как рыба об лёд.
— А о чём говорить-то?
— О нашем, кровном. Так сказать, в порядке обмена опытом. Надо же разобраться с этим… А то водят нас за нос. Тебя масоны, меня кинирийские ведуны. Может, этот млешак дороже стоит…
— Опять двадцать пять. Я ему о душе толкую, а он…
— Валгаи же не верят в загробную жизнь, — заурчал сиплый баритон. — Или я ошибаюсь? Чего там в ваших апокрифах… про млешаков? Кто они?
— Экий ты скорый, — упрямо протрубил бас.
— Не жмись, Матвеич, — увещевал настойчивый баритон. — Хватит уже тень на плетень наводить. Расслабься. Охота закончилась.
— А в твоих книгах что пишут? — ухнул гробовой бас.
— В каких книгах? — взвился неровный баритон. — У меня лично одна директива на все времена и для всех народов — отстреливать млешаков по всему белу свету, как бешеных псов. За это нам и платят. А что это за зверьё? Откуда? Нам не докладывают. Поэтому и спрашиваю. С виду, вроде, люди как люди…
— А кто тебе за них платит?
— Стоп. Давай так. Я тебе о своих, а ты мне о своих. По рукам?
— Добро, — пророкотал густой бас. — Чтоб им пусто было. Пусть тоже в дураках походят, а то заносливые больно.
— Только смотри, Прохор Матвеевич, чтоб всё по-честному.
— Когда это я обманывал? — возмущённо загудел утробный бас.
— Верю-верю, — примирительно зашелестел простуженный баритон. — По правде, я и сам мало чего смыслю в этом. Кому они? Зачем? Почему за них такие деньжищи отваливают? Вот этот млешак, к примеру… Ну, кто он такой? Да никто. Колька Кашин. Голова, два уха. Жил бы себе и жил дальше, как и все, если бы на него ваш ведун не показал…
