Прохор устало сбросил с себя два тяжёлых рюкзака и с хрустом распрямил спину:
— Ему без разницы.
— Тогда поднимаемся наверх, — твёрдо решил Антоний. — Без ведуна нам здесь всё равно ничего не светит. Будем надеяться, что млешак до нашего возвращения отсюда не выберется. Кажи путь-дорожку, Стёпа.
— Хорошо бы ведун к этому времени… — осторожно (как бы не накаркать) пожелала вслух Калина.
— Да куды он денется без наших грибов, — самоуверенно высказался Никодим. — Сидит уже, поди, поджидает, как паук.
Степан достал карту, включил ноутбук и, сверив указанные в них маршруты, подытожил:
— Направо.
Ближе к ночи Антоний с командой с превеликими трудами выбрались наверх в Подольском районе, в том самом месте, где их дожидались Бусин и сестра Степана.
— … и не запамятуй, — уже в который раз напомнил Антоний, обращаясь к Степану. — Завтра вечером жди. Детишкам на молочишко будет…
До Сурогинских владений добрались только под утро.
Умывшись, переодевшись во всё чистое, Прохор, Никодим, Калина улеглись почивать. Тимофей на цыпочках ходил по дому и время от времени без особой на то нужды шикал на Урвика, то и дело шмыгающего носом:
— Тихо, ты. Видишь, умаялись. Скоро уже будить велено…
Глашка забилась на печку и, молча, следила за жирной мухой, похожей на шмеля, с жужжанием пикировавшей низко над полом во все углы комнаты, выделывая в полёте замысловатые пируэты.
Ведун, которого все ждали, ещё не вернулся.
— Тимофей, — шёпотом позвал Антоний. — Мы отъедем ненадолго. Тут, в местечко одно, по делам, а ты ведуна не пропусти. Ночью позарез нужен будет.
— Не пропущу, — пообещал Тимофей.
Антоний, Семён и Бусин уехали в районный центр.
А немногим ранее, ночью, Кашин, выбравшись из вентиляционной шахты метро недалеко от одного из железнодорожных вокзалов Москвы, залез в порожний товарный вагон и, сморённый утомительными скитаниями по подземным коммуникациям, задремал, повторяя перед сном, как в бреду:
«Млешник, зверь. Почему зверь? Что им от меня надо? Кто они?..»
Через несколько минут Кашин, лёжа на грязном деревянном полу грузового вагона, крепко уснул.
— …Если ведун не вернётся, — раскладывал по полочкам Антоний, — Сурогиных побоку. Лишняя обуза.
— И чего тогда? — озадачился Семён.
— Дедулю навестим, — поделился соображениями Антоний.
— К Аникию? — засомневался Семён. — Судья же с нами в контрах.
Бусин управлял машиной и в непонятный для него разговор не вмешивался.
— Не думаю, что Медунов ему о делах докладывается, — неуверенно предположил Антоний, скорее уговаривая самого себя, нежели Семёна, в довольно туманной перспективе нового предприятия. — А хотя бы и так. Чего ты, Аникия не знаешь? Надо будет, мать родную продаст. Да и не то у него сейчас положение — носом воротить. Это раньше валгаи ему в рот смотрели, а сейчас…
— Значит, к Аникию?
— К нему. Но сперва к девчонке Кашина. Как её?
— Орлова. Настя.
— Во, во. Настенька. А то мы тут с тобой предполагаем, а Бог располагает. Кашин, может, уже сидит у неё и чаёк попивает…
— Сидит, как же. Вот засада у неё точно сидит.
— Ну, мы не сразу. Походим, понюхаем. Время терпит. Ты девчонку постережёшь, а я пока деда проведаю. Может, чего и срастётся. Слушай, я же часы у Сурогиных забыл!
— Какие часы? — удивился Семён и тотчас же сообразил. — А-а… генер…
— Наручные, голова садовая, — Антоний постучал пальцем по виску и сухо обратился к Бусину: — Поворачивай назад.
Подъехав к воротам Сурогинского дома, Бусин бибикнул: призывный гудок автомобильного клаксона громко икнул и через секунду заглох в вязкой могильной тишине.
Антоний окатил инициативного подчинённого долгим осуждающим взглядом:
— Ты зачем это сделал?
— Не знаю, — виновато потупился Бусин.
— Сёма, пригляди тут за ребёнком, — попросил Антоний, — а я в дом быстренько.
— Он больше не будет, — пообещал Семён и, нахмурив брови, наиграно строго наказал Бусину: — Сиди, ничего не трогай.
— Понял, — Бусин послушно убрал руки с руля.
Пройдя во двор, Антоний взошёл на крыльцо и задержался: во всём, что его окружало, была какая-то неправильность. Пахло древесной гнилью. Надоедно жужжала мухота. Он потянулся к двери, но тут же отпрянул назад. Только сейчас он заметил, что всё вокруг было, как будто, слегка поддёрнуто тончайшим слоем рыхлого инея. Со всеми предосторожностями он ступил в дом и сразу же наткнулся на безжизненное тело Глаши, лежащее прямо в сенях: лицо девушки, словно изъеденное оспой, покрывал белый пушок, вроде того, что обычно появляется на заплесневелом хлебе; в широко открытых глазах застыло удивление; по всему было видно, что смерть застала её врасплох.
Что-то близкое к панике пружиной сжалось внутри Антония и застучало в висках, готовое в любой момент разорвать тонкую цепочку мыслей. Во всех помещениях была одна и та же, пугающая своей неестественностью, картина: все Сурогины были мертвы.
