Говоря о друзьях по службе и о взаимоотношениях с ними, Манап Мансурович хотел было сказать и об отношениях между братьями, но решил не обострять отношения с генералом, которые вроде бы только-только начали налаживаться, и благоразумно промолчал.
– Однако передай дела полковнику.
– Понял, товарищ генерал. Но у меня сейчас нет срочных дел, которые не могут трое суток подождать.
– Смотри сам. Как знаешь. С твоим-то опытом я тебе посоветовать ничего не смогу, но помощью Вострицина все же рекомендую воспользоваться.
Говоря по правде, неожиданный трехдневный отпуск пришелся Манапу Мансуровичу весьма кстати. Дома были неотложные хозяйственные дела, из-за которых жена Диляра уже, грубо говоря, запилила его. В школу к младшему сыну Габибу тоже следовало сходить, классный руководитель вызывал, а Диляра сама идти не хотела. Сын ни во что не ставил ее. Мать для него не авторитет.
Это в отличие от старшего, который, наоборот, больше к матери был привязан, нежели к отцу. Когда он звонил из Москвы, где учился в МВТУ на программиста компьютерной техники, с Дилярой подолгу разговаривал, тогда как с отцом обменивался всего несколькими фразами.
Но вот младший сын пока еще слушался отца, хотя и смотрел затравленным волчонком, когда Манап Мансурович читал ему нотации. Значит, уже стоит брать Габиба в ежовые рукавицы, пока не поздно. Во многом придется его ограничить, чтобы совсем от рук не отбился, не пошел по стопам Магомедгаджи, жил не только в свое удовольствие, не был избалованным мажором.
Вернувшись к себе в кабинет, Манап Мансурович на некоторое время застыл перед своей конторкой, положив руки на края столешницы. Мысли его метались. Он никак не мог решить, с чего же ему начинать, домой ехать или что-то предпринимать, но в конце концов все же определился.
Подполковник юстиции минуту посомневался – стоит ли вооружаться? – потом переложил из сейфа в пустую кобуру на поясе пистолет. Вслед за этим он убрал в тот самый сейф папки с уголовными делами на брата-близнеца и запер его на два поворота ключа. Манап Мансурович точно так же закрыл кабинет и опечатал дверь личной печатью, показывая этим, что его не будет на месте долго.
Он вышел из здания, осмотрелся и сразу направился в сторону троллейбусной остановки. Старший следователь по особо важным делам был в мундире, не взял с собой даже сумку с самыми необходимыми вещами, не захватил ни зубную щетку, ни бритву, хотя брился обычно утром и вечером, иначе отрастала щетина совершенно неприличная, на его взгляд.
На троллейбусе он добрался до Южного автовокзала, купил билет, отстояв в кассе небольшую очередь, и сел в старенький «Икарус» среди полутора десятков других пассажиров. Манап Мансурович пристроил форменную фуражку на полке над головой, где другие люди оставляли какие-то сумки, баулы и коробки, и поехал в село к матери.
Он был уверен в том, что мать связь с Магомедгаджи поддерживает, вернее сказать, это делает он. Айша сумеет организовать им встречу тет-а-тет.
Подполковник юстиции хотел отговорить брата от его идеи стать эмиром банды, хотя заранее был уверен в безрезультатности такого разговора. Говоря по правде, Манап Мансурович давно уже думал о том, что брат в состоянии осуществить свою задумку, и даже удивлялся тому факту, что этого не произошло до сих пор.
Правда, он представлял себе, что Магомедгаджи создаст банду и уведет ее куда-то за границу, хотя бы в ту же Сирию. Это было бы благом и для самого Мамонта, и для старшего следователя, и даже для их матери Айши. Она уже достигла весьма преклонного возраста и могла в любое время отправиться в мир иной, поближе к Аллаху, вслед за рано умершим своим мужем. Мать часто вспоминала о нем, со слезами на глазах рассматривала немногие его фотографии. Да, настрадалась Айша в жизни немало, в основном из-за Магомедгаджи.
Ни сам Манап, ни Магомедгаджи отца не помнили. Он умер через десять дней после их рождения от острой почечной недостаточности. У детей в полуторанедельном возрасте не бывает памяти. Так говорят врачи.
Но Манапу порой казалось, что он помнит исхудалое бородатое лицо еще довольно молодого человека, хотя и седого, как и большинство его предков. Вот оно склоняется над широкой кроваткой, в которой лежат братья-близнецы, повернутые друг к другу ногами. Хотя, может быть, все это только представлялось Манапу Мансуровичу.
Фотография отца висела в большой комнате их дома. Отец строго смотрел на мир, окружающий его семью, который он покинул по болезни. То, что при виде детей взгляд Мансура Омаханова стал мягким и любящим, могло подсказать воображение, которым подполковника Омаханова Аллах нисколько не обделил.
С мыслями об отце Манап Мансурович и задремал. Он часто просыпался и отмечал взглядом знакомые виды за окном. Эти места позволяли ему определить, далеко ли еще до родного дома.
На промежуточной остановке шестеро пассажиров сошли. Вместо них в автобус вошла только одна старая женщина. Сама она устроилась на переднем пассажирском сиденье и положила на свободное место рядом с собой какую-то коробку.
