Решиться на грех цареубийства, поставить себя вне закона, пожертвовать ради конспирации спокойной и сытой жизнью, семьей, будущим… «Похоже, в этом брожении успела образоваться закрытая каста убийц, не знающих страха…» – Лузгин остановился в размышлениях, поймав себя на мысли, что уходит постоянно в философию, мешающую предметному рассуждению. На это нет времени.
Из десятка преступников известны двое: барышня, не обделенная красотой, решимостью, театральными талантами и мужчина, отвечавший за деньги. Дворник.
Способ совершения покушения очень трудоемкий и дорогой. Если вы на нелегальном положении, то вам постоянно будут нужны наличные. Со способом их получения Лузгин примерно разобрался. Это добровольные пожертвования, как те, что собирал Дмитрий Федорович Горянский в Одессе. Литератору удалось передать группе полторы тысячи рублей, что очень мало для их бюджета. Только за дом было заплачено две с половиной тысячи. Если учесть перемещения по стране, закупку химикатов или уже сразу динамита, если посчитать, сколько необходимо на обустройство типографии, разного рода подкупы и взятки, то сумма получалась более, чем приличная – не менее пятидесяти тысяч рублей.
Наивный Горянский полагал, что делает доброе дело и рассекретился. Сколько подобных литераторов еще может быть в крупных городах? Почему ни один их них не попался? Наверняка теперь, после ареста одессита, Дворник насторожится и оборвет контакты с подобными персонажами, если они вообще существуют. А деньги нужны постоянно… значит, существует и другой, более надежный источник.
Красивая женщина подсказала Горянскому, как применить собранные пожертвования, указала адресата. Тогда можно считать, что известен третий член группы.
– Нет…
В доме была одна и молоденькая. Значит исполнители и те, кто их финансирует, разделены. Эта женщина из другой касты, она дирижирует и находится в тени. Вступает в контакт с Дворником только в случае необходимости. А может быть, вообще не видится с ним. Что мешает наладить передачу денег без личного свидания, которое может быть слишком рискованным? Женщина не скрывается, она на виду, на людях, а Дворник прячется.
– Да… Как и где теперь её искать? – в голосе Лузгина опять сквозило раздражение.
Больше всего сейчас Лузгин корил себя за сердобольность и легкомыслие. Ни в коем случае не следовало отправлять Горянского в камеру. Нужно было вытянуть из него все, что ему было известно. Теперь следствие имело лишь довольно расплывчатый портрет женщины, знавшей Дворника лично – рост выше среднего, статная, с прекрасной фигурой и пронзительно красивыми глазами. Над верхней губой, ближе к уголку рта слева имела маленькую родинку. Одета по последней моде и, без сомнения, принадлежит к высшим кругам общества.
После допроса Лузгин и Еремин делали доклад Дрентельну в присутствии всех чиновников, имевших к делу непосредственное отношение. Начальник третьего отделения одобрил план работы с арестованным на завтра и отпустил всех с Богом, отдыхать. А утром в камере нашли уже охладевший труп литератора.
Первое, что бросилось в глаза Лузгину, так это то, что тело профессора висело на шарфе, практически касаясь ногами пола. Шарф растянулся. Мог ли старик, пребывающий в расстроенных чувствах, уже решившийся на откровения, пойти на самоубийство? И если даже такое решение было им принято в одиночной камере, почему он этот шарф не распустил на нитки? Там было вполне достаточно шерсти, чтобы свить вполне приличной толщины веревку.
Очень сомнительным выглядел и выбор места крепления шарфа – внутренняя решетка, закрывавшая маленькое окно на высоте немногим более человеческого роста. Арестанту нужно было забраться на табурет, потянуться к самому верхнему пруту решетки и намертво там привязать один конец шарфа, после чего он сделал петлю и накинул на шею. За это время, не единожды потянув шарф, Горянский должен был понять, насколько сильно он тянется.
Табурет отлетел в сторону неестественно далеко, пусть даже арестованный, пребывая в агонии, и мог пнуть его ногой.
И руки. Даже решившись на подобный шаг, висельник рефлекторно ухватится за петлю, когда она затянется, если только кисти его не опутаны. Руки Горянского находились за спиной. Между поясницей и зеленой стеной камеры. Нужно иметь недюжинную силу воли, чтобы, задыхаясь, продолжать их там держать. Лузгин внимательно и долго рассматривал запястья покойного, но на фоне кровоподтеков от наручников ему не удалось установить точно, были ли они связаны в тот момент, когда табурет отлетел в сторону.
На утро караул сменился, и ночная смена побывала на допросе у Лузгина. Никто ничего не видел и не слышал. Посторонних в коридоре не было. Так оборвалась единственная ниточка, потянув за которую, Лузгин мог найти Дворника.
– Ну хорошо… Зайдем с другого конца… – все свои сомнения и отчаяния Лузгин предпочитал гасить активной деятельностью.
