«Мушка… черт возьми, родинка над губой… и акцент… Горянский говорил о легком акценте, заставляющем трепетать любое мужское сердце… Но родинка у Бриджид справа… А литератор говорил – слева… слева от него или на её левой щеке?» – вихрь мыслей пронесся у Лузгина в голове, заставив ее кружиться. Через долю секунды капитан четко определил причину этого головокружения – Татьяна прильнула к его губам как тогда, после дуэли, в которой он убил её обидчика, победа в которой стала началом их бурного романа…
– Мушка, говоришь? – Лузгин после долгого поцелуя с трудом отдышался. – Я не для того стрелялся с этим аферистом Павловым, чтобы спустя десять лет разменять свою любовь на родинку какой-то легкомысленной иностранки. Поверь, Кармен будет наказана за свое вероломство! Все как в опере. А что до колыбели… Настоящий офицер на Господа надеется, но сам не плошает!
Капитан подхватил свою миниатюрную жену на руки и, не прерывая поцелуя, понес ее в спальню. «Черт с ней, со свечкой… Еще купим…» – до рассвета Лузгину больше о делах думать было некогда…
Обычно чинный и благородный генерал от инфантерии Дрентельн преобразился кардинально. Аксельбанты его мундира покачивались в такт каждому всплеску гнева, которому предшествовал глубокий вдох. Бывший гренадер и блестящий пехотный офицер в статусе начальника Третьего отделения чувствовал себя крайне некомфортно, но перечить указу государя не смел, и исполнял свой долг со всей надлежащей щепетильностью.
Лузгин уже давно приметил, что генерал порой ощущает некоторую беспомощность перед обстоятельствами, в которые он попал волею судеб и императора. Дрентельн привык иметь четко поставленную задачу, понимать, что делает, и отдавать команды дивизии, а не паре десятков сыскарей, да роте шпиков. Пребывавший в его подчинении корпус жандармов самолюбия генерала не тешил – синюю форму в народе недолюбливали.
– И что же это получается, господа?! – генерал громко выдохнул и громадным кулаком попытался ударить по зеленому столу, но в последний момент опустил его медленно и беззвучно. – Уж и Рождество скоро, а мы все топчемся на месте…
Дрентельн с раздражением дернул ящик стола, у которого оторвалась ручка. Совладав с собой, генерал все же открыл его, после чего молча извлек серый листок почтовой бумаги, на котором с одной стороны имелся оттиск типографского набора.
– Полюбуйтесь… – генерал надел пенсне, отдалил бумагу на нужное расстояние, чтобы четко видеть мелкие буквы и облокотился на стол. – Александр второй – главный столп реакции, главный виновник судебных убийств…
Присутствующие в кабинете генерала чиновники Третьего отделения сидели с каменными лицами, ни в коем случае не пытаясь вызвать на себя гнев шефа жандармов, который, сделав паузу, чтобы отдышаться, продолжил зачитывать вслух текст крамольной листовки:
– … сотни замученных и тысячи страдальцев вопиют об отмщении… Если бы Александр второй, отказавшись от власти, передал ее Учредительному собранию, тогда только мы оставили бы в покое Александра второго, и простили бы ему все его преступления.
Дрентельн бросил листок на стол, заставив его эффектно вращаться.
– Каково, а? Они бы его простили! Еремин!
Молодой человек, мгновенно покрывшись розовыми пятнами от прилившей к лицу крови, встал и вытянулся в струну.
– Каковы ваши успехи в поиске типографии? Это ваш фронт!
– Нечем пока что похвастать, Ваше высокопревосходительство. Подключены все полицейские управления и агентура. Ищем.
– Пока вы ищете, государь… – генерал Дрентельн едва заметным кивком головы указал на то место, где за его спиной висел портрет императора в парадной форме маслом. – Государь раз в неделю испрашивает отчет, и каждый раз я вынужден, словно какой-то гимназист, моргать, краснеть… Вот, как вы сейчас… Садитесь…
«Назначить теоретика, штабного генерала, да еще и не имевшего настоящего боевого опыта, на должность главного контрразведчика – это непростительный промах императора. Чего уж теперь удивляться…» – раздумывал Лузгин, пока Дрентельн чихвостил остальных, каждого по своему направлению.
– Капитан второго ранга Лузгин! – обращение генерала вывело адъютанта из раздумий, и поднялся со своего места. – Леонид Павлович, с вас особый спрос, учитывая, каким образом вы сюда попали… Будьте так любезны пояснить, каким образом вам удалось потерять единственного свидетеля по делу…
– Подозреваемого, Ваше высокопревосходительство.
– Хорошо, подозреваемого, – недовольно поморщился генерал. – Вам есть что сказать?
– Так точно, Ваше высокопревосходительство! – по-военному четко отрапортовал Лузгин. – Свои соображения по этому поводу я доложу лично, с вашего позволения!
– Ах, вот, как! – опять вспылил Дрентельн. Ему категорически было неприятно иметь в подчинении строптивого капитана второго ранга, приставленного к следствию для наблюдения. С первого дня Лузгин вызывал у него раздражение и неприятие.
– Имею некоторые мысли по нашим дальнейшим действиям, Ваше высокопревосходительство… – Лузгин перешел на более тихий тон разговора.
