– Мы оба служим Его императорскому величеству. Вы по-своему, я по-своему. Какая уж тут агентура? Секретов ведь мы из наших бесед не делаем, да и денег вы за помощь не получаете, – с некоторым налетом обиды ответил Лузгин.
– Так может, лучше бы вам у гофмейстера справиться? Все же, больше моего знает. Начальство всё-таки.
– Не хочу. Гофмейстер доложит по службе о моем интересе, и понесутся по коридорам слухи, да кривотолки. Потом объясняться с дворцовой полицией, с министерством внутренних дел, и начнется… Хочешь завалить работу – собери двух генералов на совет, как говорится…
– Кривотолки и так уже по коридорам витают, Леонид Павлович. После досмотра служебных помещений, разве что глухой и слепой во дворце не знают, что бомбу искали. Этот ваш Еремин, будь он не ладен, настращал всех так, что у поварят губы до сих пор дрожат.
– Эх, стервец… Просили же его тактичней быть… – с сожалением заметил адъютант.
– А что, и правда бомба может во дворце быть? – с беспокойством спросил Фарафонтов.
– На то и ищем, чтобы не случилось такого позора, как на железной дороге, – уклончиво парировал капитан. Доверительные отношения со старшим камер-фурьером он ценил, но границы дозволенного в беседе все же, соблюдал.
– Болею я тут… невмоготу мне больше. Все нервы истрепал. Хорошо фрейлинам – знай, носи себе шифр, да по приемам разъезжай. Чем там думать? Нечем. Тогда и волноваться нечем, – Фарафонтов испытывал к фрейлинам отдельную неприязнь, потому как считал их существами легкомысленными и сварливыми, единственной целью которых было покрутиться при дворе, да найти себе достойную партию. – Хочу в летнюю резиденцию податься. Какой порядок я бы там навел! Я же знаю каждый сервиз, каждый уголок, каждое дерево в парке! Не посодействуете, Леонид Павлович? [31]
Обычно холодные серые глаза камер-фурьера светились такой надеждой и признательностью, что Лузгин вынужден был всерьез задуматься, как помочь пожилому служаке провести последние годы своей дворцовой карьеры на южном берегу Крыма:
– Обещаю, что похлопочу. Это в моих силах…
– Вот, не ошибался я в вас, Леонид Павлович, – улыбка тронула тонкие губы старшего камер-фурьера, и он достал из внутреннего кармана прошение о переводе. – Или, может, на кого другого написать, повыше? Что посоветуете?
Лузгин взял листок бумаги, исцарапанный пером, прочел его и уверенно ответил:
– Прошение не понадобится, дорогой Матвей Маркович… Все сделаем в приказном порядке. Только не время сейчас… Давайте весной, а? Вот справимся с делами во дворце и обещаю – в апреле уже будете приборы в Ливадии пересчитывать.
Отложенная мечта, конечно, оптимизма Фарафонтову не добавила. С другой стороны – старший камер-фурьер отлично понимал: подай он прошение от своего имени, без всякого покровительства, шансов на то, чтобы сменить Петербуржские туманы на черноморский бриз, будет минимум. Куда ему тягаться с теми пронырами, что имеют протекцию.
И вот теперь, пребывая в надеждах о светлом будущем, Фарафонтов который день подряд со свойственной ему основательностью проводил каждое утро по нескольку часов у черного входа. Он здоровался с каждой прачкой, с каждым полотером, потом оценивал их внешний вид и следил, не топорщатся ли карманы.
Осмотр помещений дворца, который сделал Еремин (Фарафонтов был у него гидом) совершенно ничего не дал, кроме возникших тревожных слухов. Для очистки совести Лузгин попросил старшего камер-фурьера, служившего при императорской семье уже не один десяток лет, посмотреть за приходящими в хозяйственную часть. Капитана интересовало, кто идет на службу со свертками, сумками или мешками. Отдельно был организован досмотр всех коробов и корзин от поставщиков двора Его величества и всяких посылок, доставляемых курьерами. Переворачивали даже зелень и свертки с сырами прочей снедью, прежде чем отдать их на кухню, что вызывало бурю возмущения у кухмейстеров и кондитеров.
– Мое почтение, Матвей Маркович! – плотник Стёпка Батышков, парень видный, с густой шевелюрой и плотной бородой, быстрым шагом, почти бегом, прошел в ворота. – Что это вы тут торчите который день?
– Порядок навожу… камер-фурьеров своих гоняю. Дня не проходит, чтобы кто-нибудь не опоздал! Гофмейстер выговор мне сделал. А чего мне за них отвечать? – Фарафонтов окинул столяра взглядом. Ничего лишнего. Карманы плотно прилегают, руки свободны. На пуговице, по последней моде, висит небольшой узелок с едой для обеда.
– Так застудишься, Матвей Маркович! Хоть бы внутри стоял… – сердобольный столяр широко улыбнулся, обнажив ровные белоснежные зубы.
