Табаком Стёпка не баловался, спиртным от него никогда не пахло, да и работа у него спорилась: Батышкову два раза говорить было не нужно. А уж, как полировал, стервец! Любой лак после его руки становился, словно зеркало – блестел отсветами, и можно было рассмотреть себя, будто в зеркале. Статный и остроумный, Степан стал желанной мишенью для многих барышень, служивших во дворце, но попытки их обратить на себя внимание оказались безуспешны – столяр вел себя во отношении слабого пола сдержано. Тем более, что старший вахмистр Гуляев прочил ему свою дочь Прасковью – красавицу и умелицу.
– Продрог уже… – Фарафонтов, потирая покрасневшие на холодном ветру руки, хлопнул Стёпку по плечу. – Пошли, сил моих уже нет…
– Так, а всех посчитал? – сквозь смех произнес Стёпка, замедлив шаг, чтобы пропустить вперед закоченевшего камер-фурьера.
– Всех, всех… – у Фарафонтова уже зуб на зуб не попадал.
«Ну ничего… Еще немного, и в Ливадию…» – Матвей Маркович в красках представил себе свой любимый угол пляжа, где волны, разбиваясь о валун, раскидывали брызги и пену на несколько метров вокруг.
– Там тебе, Степан, задание будет. Стол красного дерева в кабинете Его величества полировать. Мои охламоны вчера на него графин уронили. Хрусталь к чертям, на коврах вода, стол изодран осколками. Ну как их после этого не казнить, а?
– Не переживай, Матвей Маркович! Будет стол как новый, я как раз, пасту вчера свежую принес, как знал, что тебе помочь нужно будет! Откладывай пока свою казнь! – Степан сегодня проспал, потому поторапливался и слова эти крикнул старшему камер-фурьеру, убегая вниз по лестнице, ведущей в подвал, где под караульным помещением находилась плотницкая.
«Гуляев не дурак, что Степку за Прасковью сватает, с таким девка не пропадет, и руки откуда надо растут, и голова на месте…» – Фарафонтов дышал на руки, пытаясь совладать с мелкой дрожью, напавшей на него от холода.
«Нет, хватит уже… Сколько можно… Ничего не нашли, ничего не носят, ничего не будет… Надо бы капитану успокоиться…» – наслаждаясь теплом, старший камер-фурьер отправился восвояси, наводить порядки в сложном дворцовом хозяйстве.
Степан же, резво скинув не по погоде легкое пальтишко, взялся за ревизию своего плотницкого ящика, где, согласно его привычки, инструмент должен быть разложен идеально настолько, что даже при резвом шаге не издаст ни звука. Для себя Степан Батышков дано определил, что как бы там ни сложилось, он не пропадет. Самое его большое богатство – это сильные руки, четкий глазомер и умение быть невидимым для хозяев. Был Степка, оторвиголова, да весь вышел, а на том месте, где он беззвучно работал – чистота идеальная, да полировка первоклассная, достойная дворца Его императорского величества. Слава о его полировке пошла еще с того времени, как его взяли плотничать на императорскую яхту.
– Да сейчас, сейчас… Запоздал, не видите, что-ли… Идите, не ждите, мне все равно в другую сторону! – громко сказал Степан двум остановившимся в дверях плотникам, что сегодня работали с ним в одну смену. – Сейчас… Идите, а то достанется на орехи…
Махнув рукой, пожилые мужики развернулись, задев стену доской, которую нужно было оттащить на чердак, чертыхнулись, да и отправились работать.
Проводив их взглядом, Степан взялся за ручку плотницкого ящика, потрусил его так, чтобы убедиться в полной беззвучности, после чего, удовлетворенный результатом, подошел к своему сундуку, стоявшему вдоль стены возле колонны. Крышка не издала ни малейшего звука, из сундука пахнуло застоявшимся воздухом, насыщенным неприятным запахом пота и затхлости, исходившим от грязной одежды, которую Батышков складывал туда после рабочего дня для последующей стирки.
Аккуратно развязав узелок с обедом, который столяр принес, привязанным к пуговице пальто, плотник извлек оттуда около фунта динамита и, прислушиваясь к посторонним шумам на лестнице, осторожно уложил его под грязные вещи, где на дне сундука покоилось уже почти два пуда взрывчатки.[32][33]
С каждым днем Батышков приближался к своей цели – два с половиной пуда динамита, которые должны были пробить не только потолок над плотницкой, но и разворотить караульное помещение вместе с гвардейцами, а затем силой взрыва пробить перекрытие, служившее полом в желтой столовой. Дело оставалось за малым – отследить тот момент, когда император там окажется для обеда, который у него, согласно заведенному ритуалу, длился сорок минут.
