Продолжавший истекать потом Еремин пришел в совершенное напряжение. Во-первых, Лузгин никогда не надевал свой мундир, всегда прибывал на службе в гражданском. Во-вторых, за все время службы капитана в отделении, он ни разу не проявлял настолько подчеркнутого уважения к генералу. Их отношения всегда были образцом сухости и официоза. И третье – Георгий Саввич сейчас чувствовал себя по другую сторону баррикад, будто генерал и капитан играли постановку, и не факт, что ему, Еремину, не была отведена в ней какая-то действующая роль.
– Садитесь, Еремин! – жест генерала указал на дальний от него стул.
Георгий Саввич не соразмерил вес мебели и издал о натертый до блеска паркет неприятный, скрежещущий звук, от которого генерал вынужден был поморщиться.
– Вы, Леонид Павлович, можете пояснить причины столь явного провала в ходе расследования? Вот это всё… – генерал от возмущения не мог подобрать правильное слово и завершил свою мысль обобщающим жестом обеих рук.
– Разрешите доложить? – Лузгин, немного наклонившись вперед, взял в руки коричневую кожаную папку и открыл ее, переложив внутри лист бумаги исписанной стороной к себе.
– Докладывайте… – в руках генерала появился следующий карандаш.
– Спустя три месяца службы в отделении, по требованию Его Высочества Великого князя Константина, я составил детальную пояснительную записку о ходе следствия, которая уже передана для рассмотрения Его Высочеству.
Генерал Дрентельн сам еженедельно и в красках докладывал Великому князю о дознании, испытывая на себе его гнев и милость, отвечал на вопросы и просил содействия в некоторых вопросах. При этом несколько раз на аудиенциях присутствовал с ним и Лузгин, в миссию которого входило вовремя давать справочную информацию и детализировать некоторые подробности, которые мог упустить генерал.
Еремин же в этих словах сделал открытие, ответившее на многие его вопросы – почему капитан не отчитывается генералу, почему действует на свое усмотрение и последнее время вообще ни с кем не делится своими выводами и планами.
– Однако, Ваше высокопревосходительство, в моем докладе есть раздел, который я посчитал невозможным представить к докладу до тех пор, пока не будет получена ясность здесь, в нашем отделении.
Слова капитана «…в нашем отделении» вызвали у Дрентельна улыбку, которую ему едва удалось скрыть, а у Еремина следующий приступ потения – до сих пор его коллега никогда не отличался любовью к политическому сыску и жандармам.
Кивок генерала, крутившего карандаш в руках, означал, что Лузгин может продолжать. Оба внимательно следили за каждым движением мышц лица Еремина, уже интуитивно ощущавшего себя подсудимым.
Конечно, капитан не мог себе позволить экспромтов в таком щепетильном деле. Прежде чем с санкции Дрентельна был устроен этот спектакль, адъютант доложил ему о своих выводах и предъявил аргументы.
– Георгий Саввич… У меня есть несколько вопросов, которые мне необходимо задать, чтобы совершенно исключить ошибку. Я буду признателен за искренность…
– Это допрос, Ваше высокопревосходительство? – Георгий Саввич нервным движением расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, дернув ее пару раз с несоизмеримо большим усилием.
Генерал промолчал, лишь вопросительно подняв брови в адрес докладчика.
– Господин Еремин… Поясните пожалуйста, что вас подвигло на убийство литератора Горянского Дмитрия Федоровича… – голос Лузгина звучал ровно, спокойно, будто речь шла о краже ватрушек из лавки на набережной.
Внешне Георгий Саввич сохранил полное самообладание, но внутри у него похолодело, ноги стали ватными, а неприятное головокружение заставило прищурить глаза:
– Как вы смеете, капитан… что за чушь? Как только правда восторжествует, мы будем стреляться!
– Непременно, Георгий Саввич, непременно… У меня есть опыт, и, как видите, стою перед вами… – ответил Лузгин, перевернув страницу в своей папке, а Дрентельн улыбки уже сдержать не смог – в один из редких моментов откровения Великий князь Константин как-то пожаловался ему на своего отчаянного адъютанта, чуть было не провалившего своей дуэлью целую международную комбинацию.
– Перед тем, как вы определитесь с оружием… – Лузгин демонстративно медленно разглядывал свои записи, дав возможность генералу оценить реакцию Еремина. – Я хотел бы знать… Да, вот… Я хотел бы знать, Георгий Саввич, за какие такие заслуги вы прошлой осенью великодушно отпустили студента Тимофея Нестрецова, задержанного за распространение прокламаций в Императорском университете?
– Его оговорили… Я опрашивал профессоров, и те отозвались о Нестерцове крайне положительно… – Еремин едва заметно опустил голову и понизил голос, что означало крайнюю степень сосредоточенности.
– У меня другие данные, Ваше высокоблагородие. – Лузгин достал бумагу, которую передал генералу для прочтения. – За студента Нестерцова Тимофея хлопотал ротмистр Ивантеев. Показания, отобранные у него сегодня утром, находятся перед вами.
Георгий Саввич даже не догадывался, насколько бледным стало его лицо, из-за чего его подкрученные усы казались еще более темными.
