– Пребываю в недоумении, – честно и быстро ответил Гурьев. – Уж просветите, если не все так безнадежно. Мне еще военному губернатору докладывать.
Лузгин внимательно посмотрел на срез веревки и еще раз, убедившись в своей правоте, покивал головой:
– Хотите знать?
– Непременно! – ответил Гурьев. – Поди прочь, охраняй вход, как предписано! – это было адресовано уже в сторону полицмейстера, собравшегося было немедленно покинуть квартиру.
– Погодите, милейший! – остановил его Лузгин. – Окна вы открывали?
– Так точно, ваше благородие! – отрапортовал служивый, вытянувшись в струну.
– Вспоминай, веревка была заправлена под закрытую раму?
Полицмейстер впал в ступор:
– Никак не припомню, вашблагородь! Тут жеж покойный… Я на носочках, на носочках…
– Ну, когда это окно открывали, оно легко подалось? – настаивал Лузгин.
– Пожалую, не очень… Так точно! Туго открывалось! Веревка была запущена под раму.
Удовлетворенный ответом полицмейстера, Лузгин его отпустил.
– Я решительно ничего не понимаю, Леонид Павлович, – Гурьев попытался сесть на диван, но тут же вскочил, рассмотрев при свете лампы предосудительный взгляд адъютанта.
«Твою ж мать!» – со стороны входа в квартиру раздался возмущенный возглас полицмейстера, который в темноте повернул в сторону нужного места и там задел ведро, издавшее в ночной тишине неимоверный грохот – «Виноват…».
Только дверь закрылась, Лузгин подозвал поближе своего невольного помощника:
– Посмотрите, Федор Сергеевич. Эта веревка имеет срез чистый и свежий. Совершенно не похоже, чтобы она служила какое-то долгое время и перетерлась в процессе… К тому же, длина среза позволяет ее выпустить наружу. Внешняя рама открывается на улицу, внутренняя, естественно, внутрь. Как думаете, для чего здесь это приспособление?
Гурьев лишь недоуменно покачал головой.
– Для того, Федор Сергеевич, чтобы внутреннюю раму закрыть, выпрыгнув в окно. Тот, кто застрелил лейтенанта, опасался, что звук выстрела привлечет соседей. Кстати, стрелять в сердце – тоже не типично для самоубийц. Могу понять, если ствол к виску приставляют, или в рот, к примеру… Не убедительно. К тому же, мундир совершенно не пострадал от пороховых газов. Убийца имел было несколько секунд, чтобы вложить во внутренний карман убиенного заранее подготовленную записку. После чего он привязал к ручке этот шнур, подвинул стол ближе к нужному окну, запрыгнул на подоконник, с помощью шнура закрыл раму, обрезал лишний хвост и спрыгнул вниз. Наружную раму закрыть было совершенно не сложно. Судя по времени телеграммы, лейтенант Крапов не явился на утреннее построение и его кинулись около семи утра. Пока открыли, пока разобрались, пока вы отбили телеграмму, прошел еще час. Можно предполагать, что убийство совершено в интервале со вчерашнего вечера и до шести утра.
– Выстрела, как ни удивительно, никто не слышал. Его сосед сверху вернулся в час ночи. Играл в собрании в карты. А семья напротив находилась в дальней комнате, так что, похоже, ваше предположение можно еще более ограничить в рамках, – Гурьев решился вступить в диалог, будучи уверенным, что не будет осмеян.
– Прекрасно. Я вам благодарен за уточнение. Не исключено – знай ночной гость Крапова о том, что он не будет услышан, мы бы с вами взрывателей не нашли, и дело выглядело бы как обычное самоубийство из-за разбитого сердца. А я, кстати, знаю предмет вожделений покойного, так что по сути своей, записка не так уж и далека от истины.
– Вы удивительный человек, господин Лузгин, – удивился Гурьев. – Скорость вашего мышления впечатляет.
Не обратив внимания на эти неуместные в данной ситуации дифирамбы, адъютант предпочел не сбиваться с хода своих мыслей, а лишь поднес руку к камину, что располагался в этой комнате и убедился, что он еще хранит остатки тепла, не смотря на открытое окно.
– Теперь у меня есть одна просьба. Мне нужен тот самый матрос, что нес вахту в день нашего с вами знакомства. Это сложно сделать сейчас?
Гурьев немного помедлил, но тут же, молча, вышел в коридор, чтобы дать полицмейстеру указание доставить подозреваемого, пребывавшего в соседней казарме. Только такой аргумент мог сдвинуть его с места по приказу военного.
Спустя минут десять матросик с заспанным лицом прибыл в распоряжение начальника класса в сопровождении полицмейстера.
– Руки, руки убери! – возмущался юноша, когда его буквально втолкнули в квартиру.
– Вашблагородь, по вашему приказанию матрос Полоскун доставлен! – отрапортовал полицмейстер. – Иди, грешник…
– Оставьте нас, пожалуйста, – скомандовал Гурьев.
В полумраке перед собой юный матрос Полоскун различил начальника минного класса, который после всех событий к нему явно не благоволил и того самого господина, из-за которого это все произошло. При этом, они стояли по разные стороны от трупа с револьвером в руке, лежавшего головой к камину в луже почерневшей уже крови.
