Отходной путь в парадное перекрывал полицмейстер, приволочивший его почти силком. Даже боцман в казарме был вынужден отступить перед этим гигантом, обещавшим стереть того в порошок, если господа не увидят через минуту перед собой «этого вбивцу». Для парня дело принимало скверный, как он думал, оборот.
– Не я это! Не я! У меня свидетели есть! Мы вчерась полы в казарме шкоблили! Христом богом клянусь, спросите кого хотите! Не я!
Паренек забился в угол, скомкав в руке бескозырку. Он вообще бездыханное тело до сих пор видал только в гробу на отпеваниях, а тут – офицер на полу с дыркой в мундире.
– Отставить истерику, матрос Полоскун! – скомандовал капитан второго ранга Гурьев. – Рррняйсь! Срррно!
Парень, рефлекторно повинуясь команде офицера, выпятил грудь, принял руки по швам и замер.
Лузгин глубоко вздохнул, взял в обе руки по лампе и подошел к трупу:
– Смотри сюда, матрос Полоскун. Ты знаешь этого офицера?
Побледневшая за время пребывания на полу кожа мертвеца несколько обострила его черты лица, а свет керосиновых ламп, освещавших его по бокам, сделал отчетливо видимыми фиолетовые трупные пятна, явственно выступившие по краям ушей.
– Никак нет! Ваше! Высоко! Благородие! – в каждом слове матроса сквозило отчаяние. Будто от того, как он быстро и громко ответит, зависела вся его дальнейшая жизнь и свобода.
– Хорош орать, Полоскун… Весь флигель побудишь. Тебя как звать-то? – адъютант, наблюдая дрожь в руках юноши, решил того пожалеть и сменил тон почти на отеческий.
– Максимом. Максимкой величают.
– Слушай меня, Максимка… Сейчас ты напряжешь память и посмотришь на него еще раз внимательно.
Заставив себя наклониться над бездыханным телом, матросик все же без сомнения прошептал:
– Никак нет, вашблагородь… не знаю я его. Я тут второй месяц, откудова я могу знать?
Адъютант взял одну из ламп и удалился в платяной шкаф. Порывшись там совершенно не долго, Лузгин подошел к серванту, извлек из одного из ящичков нечто небольшое и вернулся к трупу, чтобы провести с ним несколько нехитрых манипуляций.
– А так?
Перед матросом лежал уже не офицер, а мужик в заячьей шапке, на верхней губе которого появились рыжеватые усы.
– Ох, провалиться мне сквозь палубу… – матрос от неожиданности опешил. – Дык этож тот плотник, якорь ему в…
Удовлетворенный своей смекалкой, Лузгин вернул на место шапку и довольно пышные накладные усы. У него уже не возникало вопросов, из какого театра лейтенант Крапов их получил.
– А вот это, – адъютант показал Гурьеву небольшой пузырек фиолетового стекла, – это клей для бутафорских усов. Пойдёмте, Федор Сергеевич. Труп можно убирать. Матрос Полоскун свободен. Мне все понятно. Топорная работа.
При выходе в парадное Гурьев пропустил Лузгина вперед себя и не поленился заглянуть в чернильницу, стоявшую с пером на верхней полке этажерки. Чернила на её дне полностью высохли.
В конце марта погода в Лондоне и его окрестностях стоит прескверная. Промозглый туман стелется настолько низко, что невозможно различить верхушки еще лысых деревьев, будто какой-то неаккуратный молочник перевернул в небе бидон с драгоценной теплой жидкостью, и она разлилась над пожухлой травой и зарослями ракитника, часто покрыв их крупными, прозрачными каплями.
Леди в черном платье с лиловыми вставками и такой же черной шелковой накидке, всматриваясь в попутные пейзажи, была вынуждена даже приподнять густую темную вуаль, прикрывавшую её прекрасные глаза, достойные кисти любого именитого портретиста, но и это ей не помогло различить знакомые места в наступающих сумерках. Она не была здесь уже несколько лет, и в памяти стерлись многие ориентиры. Оставалось полностью довериться пожилому кэбмену в поношенном цилиндре с шикарными бакенбардами.
– Не переживайте, леди… Мы движемся в правильном направлении, мы уже близко, – извозчик спиной почувствовал беспокойство пассажирки, приоткрывшей окно брума.[39]
Влажный от тумана, коричневый кирпич, из которого был сложен забор «Хилсборо Мэдоу», потемнел настолько, что казался почти черным. Этот цвет придавал имению вид зловещий и хмурый. Над чугунными пиками, венчавшими этот высокий забор по всему периметру, очертания самого строения просматривались весьма смутно. Контуры угловых башенок, увитых плющом, стремились вверх, но расплывались в тумане на высоте третьего этажа.
Наконец-то в этой черной кирпичной стене высотой не меньше двух с половиной ярдов появился просвет. Его обозначили два фонаря, расположенные на колоннах по обе стороны кованых ворот, каждый прут которых был овит железным плющом, блестяще исполненным в ближайшей кузне.[40]
– Прибыли, миссис! – извозчик, получивший щедрую плату вперед, спрыгнул на землю и услужливо открыл дверь экипажа. Подать свою грубую ладонь, однако, извозчик не решился.
Оглядевшись, леди нашла глазами знакомый шнур возле калитки.
– Прикажете ожидать или прибыть к назначенному времени? Для вас это не будет стоить ни пенни. Почту за честь.
