Дворник ожидал от неё другой реакции. Он думал, что сначала столкнется с осуждением и критикой, может быть – с гневом, но девушка в первую очередь подумала о нём самом. Это было лестно и приятно, но всё же – чревато лишним духовным сближением. Она его любит, это не подвергается сомнению, но в этот момент Михеев испугался, что чувство взаимно.
– Не переживай. Записку я подготовил загодя, пистолет его. Единственное, о чем сожалею, что не отыскал запалы. Возможно, он их хранил не дома. Да, и какая же теперь разница… У нас есть Кибальчич. Обещал через пару месяцев предоставить детонаторы собственной конструкции. Сказал – уйдем в лес для испытаний.
– Это была казнь? Он нас предал? – ровно так холодно Софья разговаривала, когда кто-то из низших членов организации допускал оплошность. Глаза её становились стеклянными, веки не моргали, милый носик казался острее, чем на самом деле, а сжатые, но по-прежнему пухлые губы придавали её лицу выражение совершенно испепеляющее.
– Можно сказать и так… – Михеев откусил кусок сахара и, прищурив левый глаз, отпил горячий чай.
– Но ты же должен был посоветоваться со всеми членами Комитета, – ровным голосом, но требовательно спросила с него Софья.
– Соня, если я каждый раз буду собирать Комитет по таким пустякам, то нам некогда будет заниматься главной задачей, – Михеев начинал раздражаться и где-то в глубине души пожалел, что позволил себе ночное наслаждение Сониным телом. Теперь их отношения перешли в качественно другой уровень. В её словах появился некоторый укор. Раньше она не позволяла себе упреков, могла спорить, доказывать, злиться, но это всегда был разговор товарищей.
– Тогда хотя бы мне аргументируй. Мы лишились доступа к арсеналу, Потеряли идейного товарища. Твои доводы должны быть очень весомы, чтобы я тебя поняла…
Михеев, не скрывая злости, вскочил с места, и рукой резко провел по своим густым русым волосам, заставив длинную челку откинуться назад.
– Его любовь погубила, Соня! Я же сказал, покончил с собой из-за несчастной любви!
Голос Михеева был от природы зычным, но когда он выходил из себя, его было слышно за версту. К тому же, он принялся опять неистово ходить от окна к камину, отбивая громкие шаги.
– Остынь! – строго произнесла Софья. Я всегда ставила тебя в пример, как образец хладнокровия. Что случилось? Или ты сомневаешься, сожалеешь о содеянном? Так время вспять не повернуть. Сядь!
Михеев, сделав к стулу два больших шага, сел на него так, что затрещала спинка. Этот звук будто привел его в чувство, и внезапная вспышка гнева затухла так же быстро, как и разразилась.
– Первое. Жандармы сапёра нашего, похоже, раскусили. Тот офицер, которого поначалу арестовали в подозрении о краже запалов, он каким-то странным образом оказался на свободе. Джованни его запомнил в ресторации в обществе этого Лузгина. Так вот, каково же было его удивление, когда тот пришел покупать билеты в театр в Петербурге! Он же должен быть здесь на гауптвахте.
Софья лишь кивала, внимательно слушая Дворника. Нужно было однозначно что-то с ним делать – Михеев стал слишком нервным и раздраженным, что ему было совершенно не свойственно, даже в моменты самой отчаянной опасности.
– Это значит что? Они будут искать в гарнизоне. Так я рассуждал. Но это ладно… Допустим, сапёр мог бы написать рапорт, уехать куда-нибудь в Варшаву, или на воды, потом вообще мог бы тихо скрыться, но он словно с ума сошел.
– В чем это выражалось, и почему ты молчал? – спросила Софья.
– В один прекрасный день он не поленился, испросил увольнение и отправился в Петербург, прямо в театр.
Вопросительный взгляд белошвейки означал, что она прониклась беспокойством своего соратника.
– Так вот… в ультимативной форме сапёр сообщил Джованни, что требует, чтобы ему вернули любовь, иначе жизнь ему не мила, и он всех сдаст…
– Да что ты… – иронично отреагировала Софья. – И свою любовь тоже?
– Послушай, я не знаю, что у него там в голове приключилось. Итальянец говорит, что от него разило, как от стакана с худшей на Васильевском острове бормотухой. Джованни пытался ему объяснить, что у певички новый контракт, наплел ему, что это временно, всего на полгода, но тот и слышать не хотел. Дал две недели на её возвращение в Петербург.
Софья улыбалась уголком рта, проникшись этой страстной историей. В самом деле – вино и любовь вредны их делу в величайшей степени. Осуждать Дворника она не могла. Будь её воля – она поступила бы так же.
– Я пытался убедить сапёра не делать глупостей. Я предвидел, что мы можем не договориться и письмо приготовил на крайний случай. Вот этот крайний случай и настал. Он достал револьвер и стал ним размахивать, повторяя мне тоже самое, что сказал итальянцу. И у меня сомнений не осталось. Первый этаж, окно во двор, там темно и пусто…
Софья встала и направилась к камину, чтобы положить туда полено.
– Ты всё же из нас самый решительный, Саша… Ты молодец. Не ожидала от сапёра такой дамской истеричности. Ты правильно поступил. Только прошу тебя… Будь осторожней. Не за себя прошу. За тебя.
