– Очевидно, и попасть обратно нужно таким же образом. Я не могу утверждать, что за нами не присматривают. Пусть думают, что посетитель вошел, провел здесь несколько дней, а затем вышел. Пока будут голову ломать, вы сделаете свои дела, – согласился посол. – Справа от входа есть одноэтажная пристройка с большими окнами. Это столовая. За ней в заборе есть арка. Она ведет во внутренний двор, который закрыт от обзора со всех сторон. Завтра в семь с четвертью оттуда за провизией отправится карета. Расскажете извозчику, где вас высадить в городе. За поводья сядет известный вам господин Подгорский. Договоритесь о времени, он вас будет вечером ждать там же. На время вашего здесь пребывания он будет вашим кэбменом.
– Ваше превосходительство, у меня нет больше пожеланий. Я признателен вам, – легким кивком Лузгин выразил свое почтение.
Утреннее преображение чиновника российской дипломатической миссии Подгорского несказанно удивило Лузгина. Только адъютант к назначенному времени вышел в посольский двор, как его грубым голосом приветствовал невысокий кучер в затертом цилиндре. От вчерашнего лоска остались только пышные бакенбарды. Грубые башмаки, засаленные на карманах брюки, не первой свежести манжеты – образ кучера был воплощен в реальность практически идеально. Не хватало только грязи под ногтями, но Подгорский и этот вопрос решил, немного измазав руки золой из камина.
– Мое восхищение! – адъютант, улыбаясь, обошел кучера и внимательно осмотрел его со всех сторон. – Господин Подгорский, вам бы на курсах театральных преподавать!
Перекинув вожжи на другую сторону, чиновник пнул квадратным носком ступицу переднего колеса, как это делают настоящие возницы в Лондоне и невозмутимо ответил:
– У Игнатьева в Константинополе еще и не тому научишься… Цилиндр мне больше по душе, чем тюрбан, да и мои любимые бакенбарды, – кучер с любовью погладил седые волосы на своих щеках, – здесь более уместны. Игнатьев заставлял бороду носить. Куда едем, господин коммивояжер?
– Поближе к опере. Я выйду за пару кварталов.
– Когда обратно? – Подгорский с удивительной для его возраста легкостью запрыгнул на козлы.
– Чтобы наверняка – в полночь, – ответил адъютант, забираясь в карету.
Крупный конь-тяжеловоз, лязгая подковами по булыжнику, не спеша вышел сквозь арку на Лайолл Стрит и, повинуясь поводьям, повернул направо, в сторону Сохо.
Карета, в которой адъютанту пришлось провести ближайшие полчаса, была сродни почтовой – без окон, с единственной дверью сзади, так что, о направлении своего движения Лузгин догадывался весьма смутно. Только и оставалось, что довериться своему извозчику. Два удара по крыше после остановки дали пассажиру знак о прибытии к месту назначения. Дверь открылась и Лузгин прищурился от хлынувшего внутрь света.
– Лонг Акр стрит, сэр… – важно промолвил кучер на прекрасном английском, – сегодня в полночь я буду ждать вас на этом же месте. Опера в той стороне. Величественное здание с шестью колоннами. Здесь пара кварталов, не ошибетесь.
Лузгин молча кивнул, спрыгнул на землю, поймав на себе удивленный взгляд прохожего, и молча отправился в указанном направлении. Мало ли какая необходимость заставила небогатого мужчину прокатиться в грузовом экипаже. Остальным прохожим до него не было совершенно никакого дела – чем больше город, тем меньше шансов встретить знакомое лицо. Понимая это, лондонцы озабоченные своими заботами, предпочитали смотреть себе под ноги, выбирая путь на узком и запруженном тротуаре.
Первое, чему удивился адъютант, приспособившись к темпу движения толпы, это запах. Так пахнет гарь после того, как в печи забрасывают уголь. Дровяной дым совершенно по-другому пахнет, он приятен, а вот этот запах впервые он почувствовал в далекой степной Юзовке Екатеринославской губернии.
Кто-то из спешащих горожан бесцеремонно толкнул его в плечо, но не подумал остановиться. Лузгин поднял глаза наверх и обратил внимание на пелену дыма, расстелившуюся над остроконечными крышами. В безветренную погоду, как сегодня, смог повис над городом и даже стаю ворон можно было угадать лишь по непрерывному карканью, но никак не представлялось возможности разглядеть.
Каждый дом чадил своей отдельной трубой, извергая темно серый, иногда, совершенно сизый дым. Громыхая обитыми железом ободами, мимо прокатилась большая подвода, полная угля, которой управлял совершенно чумазый пацан лет пятнадцати. Без стеснения пробивая себе дорогу криком и жестами на грани приличия, возница взял резко вправо, чуть не наехав Лузгину на ногу – его путь лежал в ближайшую арку.
«Чего рот раскрыл, не в театре! Проваливай с дороги!» – поначалу Лузгин даже не понял, что эта громкая тирада была адресована ему лично.
Вереницы одинаковых черных кэбов придерживались левой стороны, даже не пытаясь обогнать друг друга – настолько плотным строем им приходилось двигаться. Остановка на посадку пассажира означала моментальный затор, сопровождавшийся недовольными выкриками кэбменов, двигавшихся сзади и проклинавших уличного слесаря, разложившего свой стол с тисками на краю мостовой.
