Перерывы на сон были очень короткими. Да и как спать, коли каждую минуту ждёшь нападения? И как в этом кровавом аду кашевары умудряются что-то варить? Однако варят, и стрельцы в минуты затишья подходят по очереди с котелками. А наутро снова — приступ, смерть, дрожащие в дубовых досках стрелы.
Часто стрельцы не успевали заряжать пищали и рубились с идущими на приступ крымчаками бердышами. Егорка смотрел, как ловко они это делают, и думал, что удобная всё-таки штука — бердыш! Он вспомнил слова окольничего про то, что гуляй-город для долгой осады не годится. А они сидят здесь уже больше двух суток! Или, может, двое суток — это не считается за "долго"?
К вечеру третьего дня началось непонятное Егорке движение. Все, кто не был ранен, шли куда-то вправо, следя при этом, чтобы ни бердыши, ни пищали, ни сабли не звякнули лишний раз.
Егорка с интересом смотрел на проходящих мимо людей. Вот стрельцы в красных кафтанах, в зелёных, вишнёвых. Вот в кафтанах из некрашеного сукна. Городовые казаки в стёганках. Все с пищалями да бердышами или саблями. Прошла толпа зверовидных мужиков с топорами и пиками. Двое из них тащили пищали с уже вставленными и зажжёнными фитилями. Прошли нерусской наружности люди в латах и в железных островерхих шапках. Егорка вспомнил, что уже видел их — там, под Коломной, где они с Глебом составляли описание войска Михаила Воротынского. Пищалей у них не было, зато каждый тащил по два, а то и по три длинных пистолета, а на поясе болтались сабли.
— Кажись, Воротынский хитрость какую-то задумал, — сказал Василий.
В гуляй-городе остались только раненые, обслуга пушек и сорок, да ещё отряд Дмитрия Хворостинина. Василий перекрестился:
— Кажется, нашему сидению скоро конец. Только вот неясно, кто кого победит.
Последним в уходящем войске прошёл сам князь Воротынский.
— Там лощина, — сказал Мелентий.
— Ты откуда знаешь?
— Искал, где рыбу ловить, вот и обошёл всё вокруг.
Наступило затишье. Большая часть крымского войска собралась у левой оконечности гуляй-города, чтобы навалиться всем в одном месте и наконец сломить сопротивление упрямых русских.
— Никита, — спросил вдруг Василий, — а Матрёна ушла из Москвы?
— Какая Матрёна? — не понял кузнец.
— Да у которой наш герой… — Он мотнул головой в сторону Егорки. — Гусыню подстрелил.
— Некуда ей уходить. Никого у неё нет. Только двое детей.
— Живы останемся — свататься к ней буду.
— Ну что ж, — спокойно сказал Никита, — сватайся, это дело хорошее.
— Сватом у меня будешь?
— Что ж не быть? Буду. Как выберемся, так сразу и буду.
— Никита.
— Что ещё?
— Ничего. Пищаль зарядил?
— Зарядил, конечно. Как же в бою без заряженной пищали?
— Спокойный ты. Даже удивительно.
— Так что ж с того? Был бы неспокойным — больше крымчаков подстрелил бы, что ли?
— Верно.
Они замолчали.
— А я янычар видел, — прервал молчание Василий.
— Это кто такие?
— Это у турецкого султана вроде наших стрельцов. Добрые воины.
— Ну-у-у-у, — протянул Никита, — не добрее наших.
— Не добрее, — согласился Василий, — да только много их. Да ещё ногайцы. Всех крымчаки в войско собрали. Всех, кого смогли.
Где-то вдалеке гомонили. И не поймёшь кто — то ли стрельцы, то ли татары. За спиной затопали копыта. Егорка оглянулся. Рядом с ним гарцевал на высоком сером коне всадник в богатом кафтане, с саблей в отделанных серебром ножнах. За поясом два заряженных пистолета. Он глянул мельком на Егорку острыми ледышками глаз — как будто шилом уколол — и неспешной рысью пошёл к левой оконечности гуляй-города. За ним по два, по три тянулись другие всадники.
— Сам Хворостинин, — сказал Никита, — я его давно знаю, ещё по Москве. Сабельку ему ковал. А сейчас его в столице и не застать, всё больше в поле со своими орлами летает. Забыл меня, наверное.
Хворостинин ехал вдоль щитов, и его отряд, до сих пор рассредоточенный по всему гуляй-городу, собирался и шёл вслед за ним.
— Чего они там с Воротынским удумали? — пробормотал про себя Василий. — Ну, да скоро узнаем.
Справа, там, куда ушёл с войском князь Воротынский, раздался одинокий пищальный выстрел. Потом, спустя короткое время, — ещё и ещё. И вскоре у Егорки аж уши заложило от частой и громкой стрельбы. Рядом загрохотали пушки. В перерывах между выстрелами он услышал громкий свист. Молодецкий разбойничий свист с переливом, и раздавался он слева, где стоял со своим отрядом Дмитрий Хворостинин.
— Ну, вот и началось, — сказал Василий, — сейчас всё и решится.
Любопытный Егорка выглянул в бойницу. Перед ним разворачивалась последнее действо великой битвы. Стрельцы, казаки и ополченцы под руководством князя Воротынского скрытно обошли по лощине уставшее и сильно поредевшее от безуспешного трёхдневного штурма татарское войско. А с другой стороны ударили всадники Дмитрия Хворостинина. Крымское войско оказалось смято, раздавлено, растоптано. Все, кто пробовал сопротивляться, в короткий срок были порублены, застрелены и исколоты пиками. И как раз в этот миг, когда победа сама валилась в руки русского войска, Ивана Елдыгу нашла татарская стрела.
