— Не нужны? Да ты знаешь, за сколько тысяч вёрст отсюда находится земля, в которой они написаны? Думаешь, татары зря их у себя хранили? Нет, нужны они нам, нужны. И если сейчас никто не может прочитать, что здесь написано, значит, надо найти такого человека, который сможет. Эх, с этими набегами всё никак руки не доходят. Ну ничего, татар отобьём, поищу таких людей. Посланникам нашим скажу, пусть там, в басурманских землях, поспрашивают. Авось найдут кого. Конечно, найдут.
Егорка почтительно слушал своего наставника. Иван Трофимович замолчал, вздохнул и, открыв сундук с римскими свитками, стал в нём копаться. Достав несколько, удовлетворённо хмыкнул и сказал:
— Публий Корнелий Тацит[70]. Хорошо про германские нравы писал. И сейчас полезно почитать. Возьмусь на досуге. А ты на вот… — Окольничий покопался в сундуке. — Возьми русскую книгу, не так давно из Литвы привезена. И в грамоте поднатореешь, и новое узнаешь.
И он протянул Егорке увесистый фолиант в обложке из толстой кожи:
— Про устройство мира здесь, как учёные люди видят.
Видя, что факел скоро погаснет, а Егорка просто заскучал в подземелье, коротко бросил:
— Осознал, какие сокровища?
И, не дождавшись ответа, добавил разочарованно:
— Да откуда тебе… Тяму не хватает[71], мал ты да мудрости книжной не знаешь. Ничего, поумнеешь ещё. Пошли обратно. А то придётся в потёмках рыскать.
Брат Гийом добрался до Москвы в начале весны. Тепло пришло раньше, чем обычно, и днём с крыш уже вовсю текло, а ночью некрепкий морозец схватывал зернистый снег непрочной плёнкой ледяной коросты. Москва-река взбухла, надулась, но ещё не вскрылась, угрожая в любой момент взбудоражить горожан пушечной пальбой лопающегося под напором талых вод льда.
Ещё при подходе к Москве коадъютор решил, что появляться в стольном городе в образе богомольца не следует. Уж больно он намозолил всем глаза в Новгороде — вдруг да напишет тамошний воевода в Москву, что есть такой странный человек в драном валенном сапоге, который оставляет после себя писанные богомерзкой латынью нехорошие письма, где указано всё — и сколько войск в городе, и как они вооружены, и сколько пушек на стенах. Тогда всех странствующих, пришедших поклониться святыням, Разбойный приказ будет хватать с особым тщанием, а что схваченные под пыткой молчать не будут — это само собой. Никто ж не молчит.
Вот и поменял иезуит ещё вёрст за пятьдесят от Москвы свои приметные валенные сапоги, один из которых был изодран волком по дороге на Новгород. Новые сапоги на нём были — только что из-под валяльного стана, сшитые суровой просмоленной ниткой, и подбитые от начинающейся весенней слякоти толстой бычьей кожей.
Неприметный свой тёплый кафтан, перепачканный землёй и навозом, сменил он на добротную одежду из некрашеного сукна. Новый кафтан был не столь тёплым, как прежний, но для весеннего времени годился. На первой же ночёвке пришил он внутри левого рукава потайной карман для стилета. На голову купил крепкий треух из заячьей шкурки. Мех неноский, быстро вытирается, но ему ведь надолго и не надо. Потеплеет — он его продаст или просто выбросит, чтобы не таскать обузу.
После приобретения новой одежды денег у брата Гийома почти не осталось, но это его не беспокоило. Достаточно добраться до Москвы — и деньги появятся в количестве, достаточном для выполнения возложенной орденом задачи. В этом он не сомневался.
Москва встретила его обгорелыми развалинами, кое-где белели уже свежими брёвнами новые срубы, над которыми поднимались в тихом воздухе длинные прямые сизые дымки, устремлявшиеся в небо наподобие стрелецких пик. Только сейчас брат Гийом осознал, насколько сильно пострадал город.
Где же ему остановиться? Те москвичи, кто сумел отстроить своё жилище, если кого и приютят, то лишь своих близких — бродящие вокруг люди им ни к чему. Идти в церковь? Там тоже вряд ли приютят: каменных церквей в Москве немного, а деревянные после татарского набега ещё не восстановили. А уж постоялые дворы — и подавно. Впрочем, ему ведь не надолго — на ночь-другую, а потом он сумеет связаться с нужными людьми. Значит, надо всё же рискнуть и остановиться в церкви как паломник. Брат Гийом огляделся, выискивая взглядом луковичные купола с крестами. Заметив вдалеке несколько, направился туда.
Остановившись на берегу Яузы, присмотрелся. Это был монастырь, состоящий из нескольких каменных строений с прокопчёными от недавнего пожара стенами. Вон прошёл высокий тощий монах, не обратив на него никакого внимания. Моста через реку не было, но лёд ещё хранил зимнюю твёрдость, поэтому брат Гийом решил не искать переправы и направился к монастырю напрямки — через реку. Рыхлый, подтаявший лёд не потрескивал, а слегка проминался под не слишком увесистым иезуитом, давая понять, что до ледохода осталось совсем немного времени.
Перейдя Яузу и догнав замеченного им монаха, брат Гийом поклонился:
— Отец, дозволь переночевать в обители. Сегодня пришёл, мне бы только осмотреться.
