Бездомная собака — много их, после набега-то — стала ластиться к здоровяку, надеясь на подачку. Она забегала вперёд, умильно глядя ему в лицо, повизгивая и махая хвостом. Но тот оставался безучастным к попытками бедного животного выпросить еду. И лишь когда собака стала особенно назойливой, со злобой пнул её сапогом в бок:
— А ну, пошла вон, басурманская морда!
Несчастное животное, получив сильный удар, скуля, отскочило в сторону и, отбежав на безопасное расстояние, залилось протестующим лаем — впрочем, недолгим. От наплавного моста шли другие прохожие, которые, возможно, будут более благосклонны к собачьим страданиям.
Брат Гийом усмехнулся и, когда они прошли Москворецкие ворота[75], только что открытые стражей, догнал здоровяка и, не обгоняя его, бросил:
— Здравствуй, Степан. Как поживаешь?
Степан остановился и неторопливо развернулся в сторону иезуита. Ни на лице его, ни в фигуре, ни в манере поведения его не было ничего, что выдавало бы человека, выдающего государевы секреты врагу. Степан кроме дородства и высокого роста имел простодушное жизнерадостное лицо, на котором, казалось, не было места для хитрости или двойной жизни. Оно так и лучилось недалёкой честностью, служебным рвением и ненавистью к государевым врагам. При виде иезуита Степан не выказал ни страха, ни удивления. Напротив, широкое лицо его сделалось ещё шире из-за растянувшегося в щербатой улыбке рта:
— Дядя! Где же тебя носило!
И он бросился обнимать брата Гийома, который от выглядевшего таким искренним обретения считавшегося пропавшим родственника даже слегка оторопел, хотя удивить его было очень сложно. Здоровяк сжал иезуита в объятиях и приподнял над землёй, покрытой подтаявшим снегом, шепча в ухо:
— Ты — мой дядя из-под Коломны. Дом сожгли, сам едва спасся. Ясно?
— Да, — едва слышно ответил коадъютор.
Степан осторожно поставил его на снег. Дальше они пошли вместе, беседуя, словно и впрямь были родственниками. Когда рядом в пределах слышимости не оказывалось никого, переходили на разговор об истинной причине появления иезуита в Москве.
— Скажи-ка мне, Степан, есть ли при дворе некий иноземец — молодой, лет восемнадцати, который пришёл в Москву в начале зимы?
— Так это тоже ваш? — снова растянул рот в улыбке Степан. — Есть такой. Петром Ивановичем прозвали.
— И чем же он при дворе занят?
— Так он крестник самого государя. Пришёл, говорит, не хочу быть поганым католиком, желаю принять православную веру. Царь прослезился, сказывают, и сам стал его крёстным отцом. А крестил митрополит. Сейчас вокруг царя крутится. Вчера вон из подземелья три сундука книг для него, по царёву распоряжению, притащили. С вечера сел разбирать. — Степан хмыкнул. — Глазёнки-то у него разгорелись, как те книжки увидал. Наверное, всю ночь разбирал, а сейчас дрыхнет.
Брат Гийом задумался:
— Слушай, Степан, как бы мне его увидеть? Можешь устроить?
— Не могу. Не хватало ещё тебя в кремль тащить. Тогда, если что, на подозрение попаду. А мне на дыбу неохота.
— Мы делаем общее дело, Степан. И ты получаешь от Святого престола деньги. А в Москве это очень не любят.
Вопреки ожиданию, Степан не испугался завуалированной угрозы, а лишь задумался.
— Слушай, дядя. Тут сказывают, он каждый день к обедне ходит в Покровский храм — вон он, видишь?
Они подходили к воротам под Фроловской башней, и красивейший храм стоял во всём великолепии справа от них. Иезуит кивнул.
— Ты поброди там. Он обязательно нищим денежку принесёт — всегда ж приносит. Вот и свидитесь.
Брат Гийом кивнул. Кажется, этот Степан и правда стоит тех денег, что он ему платит. Но кроме встречи с Петером у него в Москве есть ещё дело, и не одно. Он должен проследить, как Петер распорядится царской либереей, доступ к которой недавно получил. Сумеет ли убедить царя вывезти её из Москвы в укромное место? И какое именно место? Хорошо, если ему удастся встать во главе отряда, который будет вывозить книги. Но это всё — вопрос времени. Сейчас ему надо где-то остановиться — не при церкви же ему жить — и лучше, если в доме Степана, который объявил его своим дядей.
— Где живёшь? — спросил коадъютор.
— Там же и живу. Ты же знаешь. Дом отстроил.
Выходит, деньги у него есть. Наверное, не только от Святого престола берёт — тех денег на быструю постройку дома взамен сгоревшего у него точно не хватило бы.
— У тебя поживу, — не спросил, а уведомил Степана иезуит.
Тот спокойно кивнул:
— Да живи — мне-то что. — Улыбнулся во весь рот. — Дядя же как-никак. Только постой у меня дорого стоит.
— Деньги ты скоро получишь.
— Вот и хорошо, дядя. Тогда я пошёл. Вечером жду.
Степан на прощанье хлопнул иезуита по плечу широкой, как сковородка, ладошкой, да так, что тот едва не присел — тут же, на покрытую неровной ледяной коркой мостовую Красной площади.
