Монах остановился и не слишком любезно посмотрел на него с высоты своего немалого роста:
— А ты кто такой будешь?
— Михаилом зовут. Жил в Заречье. Дом окаянные спалили, вот сейчас мыкаюсь.
— Татары уже скоро год как ушли. Где шлялся-то всё время? — не унимался монах.
— Подался прошлым летом, как Москва сгорела, к племяннику во Владимир. У него и жил.
— А сейчас почто пришёл?
— Шестой десяток мне, работник из меня плохой. А племяннику и так несладко. Вот и ушёл.
— А здесь сладко, что ли?
— И здесь несладко. Да только приторговывал я. Выходило неплохо. Авось с божьей помощью и сейчас что выйдет. Тут и знакомые купчишки были, вот и хочу поискать — может, остался кто в живых. Сообща-то — всё лучше.
— А во Владимире тебе не торговалось?
— Племянник мой — гончар. С ним много не поторгуешь. Что сделал — только то и продал. Нет у него склонности к торговому делу.
Монах смотрел на него, усмехаясь и ковыряя пальцем заплату на рясе:
— Письмо знаешь?
Брат Гийом замялся. Писать по-русски он умел, но вряд ли его умения было достаточно для монастырских дел. Торговые записи вести — ещё куда ни шло, но вот что-то большее… Монах верно растолковал его заминку:
— Жаль. Монастырь наш ещё от преподобного Андроника[72] славен переписью книг.
Брат Гийом закивал:
— Да, отец. В торговом деле, конечно, грамотность нужна, но не такая учёная, как в монастыре.
Монах снова усмехнулся:
— Ты ж гол как сокол. Чем торговать-то собрался?
Брат Гийом уже начал вскипать: "и какое дело ему до того, как я собрался торговать"? Но вслух ничего не сказал. Напротив, лишь улыбнулся доброжелательно:
— Вот сразу видно, что ты от торговых дел далёк. Если найду я старых знакомцев, смогу взять у них деньги в рост, а с прибыли и отдам. А люди меня знают — дадут! И не сомневайся.
Глупость, конечно: никто ему в долг без залога не даст. Но монах, очевидно, и впрямь в торговых делах не смыслил совершенно, потому как только махнул рукой в сторону невысокого каменного строения недалеко от церкви:
— Ступай. Поможешь братии лёд с мостовой у ограды сдолбить и в Яузу скинуть — переночуешь. Но не больше двух ночей. И без тебя места мало.
И пошёл по своим делам. А большего брату Гийому и не надо! Завтра найдёт он нужных людей, может, и одной ночёвки будет достаточно.
Вечером, уже в монастырской трапезной, цепляя большой деревянной ложкой из общего казана полбу, в которой по случаю Великого поста не было ни одной жиринки, брат Гийом думал. Первый человек, которого он должен найти, служит в кремле. Должность у него малая, но и того достаточно. Коадъютор давно понял, что подкупать лучше малых людей — они и стоят меньше, и не настолько на виду, как большие, а видят и слышат всё не хуже и не меньше их. Вот и сейчас — человечек чину небольшого, но вхож в самые высокие палаты, и внимания на него никто не обращает. "Надо будет его о Петере расспросить, — подумал иезуит, — возможно, способный юноша многого достиг при московском дворе".
Переночевав вместе с десятком монахов тут же, в трапезной — других свободных помещений не было — он утром после завтрака покинул монастырь. Некогда ему больше отковыривать лёд от мостовой — есть более важные дела! Тощий длинный монах, что встретил его вчера, крикнул что-то в спину, но брат Гийом даже не обернулся. Он направлялся в кремль, растворяясь в предрассветной мгле.
К счастью, ночь была морозной, и лёд к утру не утратил остатка зимней прочности. Напротив, появившиеся было на его поверхности талые лужицы промёрзли насквозь. Половодье, видно, откладывалось ещё на несколько дней. Коадъютор перешёл Яузу по льду и повернул налево. По видневшимся вдалеке башням кремля, он определил расстояние — примерно три версты.
Иезуит шёл берегом, почти не глядя на разворачивающееся перед ним в медленно светлеющем воздухе запустение. Впрочем, вон с другого берега доносится гусиный гогот и сердитый женский крик. Кое-где поднимаются прямые в утреннем безветрии дымки. Дымит чёрными угольными клубами кузня, возле которой стоят сани-розвальни и трое стрельцов грузят на них целый ворох наконечников пик и бердышей без древков. Видно, кузнец куёт оружие по требованию стрелецкого или бронного приказов. Коадъютор подошёл поближе. В утренних сумерках он был почти не виден.
Стрельцы уже укутывали поклажу просмоленной рогожей. Затем один из них, с посохом, что, как знал иезуит, указывало на начальственное положение, подошёл к молодому кузнецу.
— Бердышей и пик больше не надо. Их и так довольно, да и Устюг Железный без дела не стоит. Велено тебе, Никита, ковать стволы для пищалей и сорок.
Кузнец кивнул:
— Мне б железа. То, что в прошлый раз привезли, всё сработал.
— Всё будет. И уголь, и руда, и крицы, и полосы железные.
— С железом работа быстрее пойдёт.
Стрелецкий начальник развёл руками. Он держался с кузнецом как с равным, из чего брат Гийом сделал вывод, что происхождения тот не знатного, а начальственное своё положение выслужил умением и отвагой в бою.
— Тут уж не от меня зависит. С чем обоз придёт — то и получишь.
