— По глазам. У валета — утоплены, частично прикрыты пластинами, иногда под броней. Бельм нет, наросты не выражены. Голова в большинстве случаев гипертрофирована, конечности трансформированы. У короля наоборот: глаза яркие. Рога, корона. Несколько слоев брони, то есть кожных наростов особой плотности, — оттарабанила Настя точно по учебнику. В хорошей памяти были свои плюсы.
— Определи меня.
— Третья форма, путник, костяной король, полный выворот.
— А если так? — костяная броня защелкала, раздвигаясь и перестраиваясь, поднимаясь вверх, превращая тройной слой чешуи на плечах в дополнительные наросты, которые больше всего смахивали на крылья — большие, нетопыриные, с тонкими мембранами из пульсирующей белой кожи.
Трансформацию Егор до конца не довел, показал только контур, но увиденного было достаточно.
— Ты первый костяной король, который решил стать клоуном, — вздохнула Настя. — Но я поняла, о чем ты. Типа, все внешние признаки — чушь?
— Иногда бывают исключения. Вторая форма?
— Вторая форма. Возникает стихийно в случае насильственной смерти и быстро переходит в третью. При естественных причинах смерти — проявляется из-за действий лица, обладающего навыками некромантии. Стихийная вторая проявляется обычно в течение недели. Реже — до месяца. С помощью специалиста — до двадцати лет, в зависимости от сохранности останков. В вечной мерзлоте — и трехсотлетние клиенты как новые, даже разговаривают.
— Процент останков для второй формы?
— Более семидесяти точно. В идеале — более семидесяти пяти процентов тела. Но тут уже прямая зависимость от категории. У меня предел — шестьдесят девять процентов сохранности, седьмая категория.
— На Скворцовском клиенты столетней давности встали. Во вторую и в третью.
— Может, торфяная почва? Там сохранность тоже случается. Лука рассказал? Червь ведь тоже там.
— Торфяники посреди Усольска — новое слово в географии. Клиенты были активны, прыгали, словно вчера умерли. И говорили. Выводы? — вставший неторопливо распаковывал пробирки, сливая содержимое в блюдце.
Смесь меняла цвет с каждой пробиркой и пахла преотвратно — дохлой лягушкой.
— Обширная аномалия по всему городу? Какое-то глобальное нарушение. Может, магнитное поле, колебания. Я читала, один из академиков утверждал…
— Тому, кто тебе седьмую категорию присвоил, надо гроб выдать. На колесах. И академику твоему. С полями. Магнитными, — вставший кинул на Настю мрачный взгляд.
— Это еще почему? — как-то меньше всего от вставшего ожидалось шуток.
Но теперь, когда страх уже рассеялся, Настя начала подмечать мелочи, которые и составляют основу общения. Несомненно, у Егора была личность — повторяющиеся жесты, слова, зарождающаяся мимика, которую он пытался соорудить на совсем для этого не приспособленном лице. Он продолжал оставаться мертвым, но при этом становился все более живым. Таким живым, что Настя ловила себя на мысли — встреть она Егора в других обстоятельствах, ей бы захотелось ему понравиться. В том самом нерабочем смысле.
— Бритва Оккама. Я у тебя зачем обязаловку сейчас спрашивал? Ты же процитировала. Дословно. Кто влияет на клиентов? Управляет оборотом и может что-то сбить в настройках? Чьи кривые руки могут устроить бардак?
— Я. Ну, то есть некромант, — Настя заинтересованно подалась вперед, чуть не перекрыла начерченные линии и отшатнулась. — Думаешь, ночью кто-то из наших сотворил такое по всему городу? Военные? Полиция? Это ж какая категория должна быть? Первая?
— Не безнадежна. Соображаешь. Ты видела двоих живых. Всем остальным достались только мертвые. Лука подробности к ночи узнает. А пока — надо готовиться.
— К чему?
— Тебя будут искать. Сторожа они не пожалели, убили и упокоили — не расспросишь. Убить тебя, и проблем нет — некроманта для допроса не поднять.
Настя не стала поправлять, что Егор сам по себе — наглядное отрицание этого факта. В отличие от Луки, он хоть что-то объяснял.
— Думаешь, начнут искать, когда поймут, что на Раевском меня нет?
— Сорок квартир в курсе, что ты дома. Зачем искать? Достаточно приехать и спросить, — вставший выдвинул блюдце за пределы круга, начертил в тетради кривые печати — таких раньше Настя не видела: смесь классики и какого-то лютого шаманства. Сложного. Безумного. — Перерисуй. Потом открой на меня печать. Новую. Уже открытой поставишь крестовую связку на эти, — он кивнул на заготовленные покрышки. — Плохо, что мы высоко от земли.
— Почему?
Вставший опять посмотрел на нее как на ценное, но неумное животное, типа утконоса.
Схемы были нестандартные, но подъем уже поднятого шел нормально — линии большого рисунка на полу стали чуть выпуклыми и растеклись. Общая печать у Насти в руке засеребрилась, напитываясь силой.
— Красивая...
— Еще насмотришься. Быстрее.
— Не могу. Схемы незнакомые. Если перекосит, неясно, как выправлять.
— Не перекосит, живее, я сказал, — Егор беспокойно пошевелился в круге и встопорщил броню. — Идет.
— Кто там? Лука? — Настя постаралась максимально быстро слепить покрышку — сложность была в том, чтобы зацепить каждый раз все схемы и все печати на новый носитель.
